— Когда ты даже разговаривать со мною не хотел, мне по десять раз на дню хотелось оставить тебя одного и вернуться домой, — говорит она, как уже говорила когда-то. — Вот ты и подумай, как бы ты хозяйствовал один.
Она смотрит на него и ждет, что он ответит. Хотя и знает что. Когда она со злости бросала ему: «Ну и дура же я была, что вышла замуж на это Кнезово, заберу свои вещи и вернусь домой», он холодно отвечал ей: «Ну и иди, на твое место две другие найдутся». Скорей всего, он и сейчас скажет: «Если бы ты тогда ушла, на твое место нашлись бы две другие». Но и она скажет ему в ответ что-нибудь ядовитое.
Но он только смотрит на нее. И лишь после длительной паузы говорит непривычно мягко:
— Ты бы никогда не сделала так.
— Думаешь, не сделала бы? — посмеивается она. — Тогда я уже носила под сердцем Тинче. Куда бы я такая делась, думаешь ты. А может быть, все-таки делась. И если тебе было не все равно, кто живет в твоем доме, подумай, каково бы тебе было, оставь я тебя в одиночестве.
Она встречается с ним глазами, и ей кажется, что он никогда так не смотрел на нее. Она не может понять, что таится в его взгляде, что там блеснуло у него в глазах — не слезы же, слез в его глазах она никогда не видела и не увидела бы, проживи они вместе еще сто лет. Он не плакал даже тогда, когда хоронили Тинче.
— Мне не было все равно, — глухим голосом говорит он. — Когда ты пришла к нам, ты стала нашей, как же я после этого мог привязаться к кому-то другому?
Не сказал «моя», сказал «наша». Всегда он так говорил. Наша Анна, наша мама, наша хозяйка. Она не чувствовала разницы между словами «наша» и «моя», по правде говоря, она даже не сознавала, что вместо «наша» он мог сказать «моя», теперь ей кажется, говорил он так не только по привычке — «наша» значит для него гораздо больше, чем «моя». Если бы она принадлежала только ему, он, может быть, как-нибудь и обошелся без нее, но, поскольку она принадлежала хозяйству, он бы не смог без нее. Это растрогало ее. Возле сердца собирается какая-то горькая сладость. Но еще больше ее растрогало то, что он сказал затем:
— Нет, ты никогда бы не сделала так. Ты не Милка.
— И правда, не сделала бы. Ты получил меня на всю жизнь, — сказала она, когда набралась сил настолько, чтобы в ее голосе не звучали слезы.
— Ох, ведь я же знал, как грызли тебя в эти дни злость и тоска! — продолжает Мартин. — Наверное, ты потихоньку плакала, иногда мне казалось, что глаза у тебя покраснели. Конечно, я понимал, что я такой, такой суровый, но другим я быть не мог. Ты молчала и дулась, а тут еще и я молчал как проклятый. Я жалел, что запер тогда дверь, не только потому, что позволил соседям перемывать нам кости, но и потому, что мы целых три недели не могли найти дороги друг к другу. Я бы поле отдал, лишь бы этого не было. Но нельзя уничтожить все следы того, что сделано. Как-то исправить можно, а уничтожить нельзя. Поэтому в те дни тоска грызла меня, может, сильнее, чем тебя. Но мне ни единого разу не пришло в голову, что ты уйдешь и мне надо бояться этого. Где там! Пусть бы ты прикусила язык на всю жизнь, но все равно не ушла бы, не бросила меня. Работала бы, рожала детей, а из дома не ушла. И если бы я заболел, ты бы боялась за меня, как и я боялся за тебя, когда ты болела. Ты знаешь, больше всего боялся я, что бог заберет тебя к себе после того, как родился Тоне.
