Она открывает глаза и видит его на стуле, на котором только что сидела Ленка. Прогнал Ленку, она и так редко приезжает, а ты ее прогоняешь, готова упрекнуть она. Но превозмогает себя, потому что знает, ему было бы неприятно, если бы она упомянула про Ленку. Стоило ей упомянуть о Ленке, пока он был жив, он тут же превращался в глухого и немого. Когда она с Мирко отказалась отдать ему для Кнезова одного из сыновей, он вычеркнул ее из своего сердца. Они навещали их и после, он не показывал им на дверь, но был с ними немногословным, хмурым, а то и просто исчезал из дому, чтобы не разговаривать с ними. А после отъезда, словно их и не было на свете, не поминал ни добром, ни злом. Если от них приходило письмо из Америки, он не спрашивал, что пишут, она сама рассказывала ему письмо. Иисусе, ведь она же не могла молчать, хотя он и притворялся, что не слышит. Эта его упрямая обида, эта его… бог весть что кипело в нем, отчего он был таким. Скорее всего, хотел, чтобы и она вырвала Ленку из своего сердца. А теперь вот и Ивана.
— Ты никогда не любил своих детей, одну только землю, — говорит она ему.
— Кого я любил и как я любил, знают только господь бог и я, — отвечает ей он. — А должна была бы знать и ты, ведь мы жили друг возле друга не как чужие. — В его голосе призвук горечи. — Для кого же я надсаживался? — спрашивает он.
— Для Кнезова, — отвечает она.
— Чтобы прокормить детей и в целости передать его в другие руки, как передал мне отец. Жаль, нет у нас никого, кто хотел бы принять наследие своих предков, — с горечью говорит он. — Иван отшвырнул его, как изношенные ботинки.
Снова Иван. Выходит, правду говорили люди, когда Иван бросил землю: старик уже не переворачивается, а прямо мечется в гробу, а это куда хуже! Почему он так суров к парню? Ее душевная боль сменяется злостью. Она раздумывает, как бы изобидеть его, чтобы и ему стало больно. Она бросает на него взгляд, и слова застревают у нее в горле. Он кажется ей измученным, на лице страдание; так было после смерти Тинче. Она задумывается. И все равно ей жалко Ивана, будто ударили парня.
— Ты несправедлив, когда валишь все, что случилось с Кнезовом, на одного Ивана, — скорее печально, чем резко, говорит она. — Я же тебе говорила, что его погубило. Он был один. Как бы ты управлялся, если бы был один. Каково было б тебе, если бы я поступила, как Милка. Не тогда, когда ты приехал свататься; откажи я тебе тогда, ты бы без боли отправился в другой дом. А если бы я бросила тебя позже, ушла из дому и ты остался бы в этом своем Кнезове один. А ведь я и в правду хотела такое сделать. Нет, я не то сказала, не хотела, только думала. Ты помнишь тот вечер, когда ты запер дверь и мне пришлось стучаться к соседям, чтобы не замерзнуть на дворе?
По его лицу она видит, он помнит, может быть, даже лучше, чем она. Сама она редко вспоминала об этом, а со временем и вовсе забыла, и вдруг сейчас вспоминает так, как будто это случилось только вчера. Как она упрашивала его, чтобы он разрешил ей сходить домой — сестра вернулась из Франции, куда она с мужем на несколько лет уезжала на заработки. «От вашего дома до нашего точно так же далеко, как от нашего до вашего, — ответил он. — Если сестре охота тебя повидать, может прийти к нам». Она и сейчас не знает, почему он противился: то ли потому, что они были женаты всего полгода и ему было скучно оставаться без нее, то ли потому, что ему было жаль потерянного рабочего дня. Или он противился из упрямства, чтобы удержать верх. В конце концов он уступил, но разрешил ей побыть дома только один день и одну ночь, а на следующий день она должна была вернуться. Но за разговорами и весельем время прошло незаметно. В Кнезово она вернулась поздней ночью. Когда в темноте наобум брела она по дороге из нижней деревни к дому, было очень страшно, но того, что дома ее ждут неприятности из-за опоздания, ей и в голову не приходило — слишком мало знала она Мартина. Разумеется, дверь была заперта, на ночь они всегда запирали. Она постучала в дверь, потом в окно. И снова в дверь, снова в окно. В доме тихо, не слышно ни живой души. Только тогда она догадалась, тут что-то не так. Ее охватили обида и злость. «Чертов старик, ну и оставайся один до скончания века, если не хочешь открывать», — поклялась она в душе. И тут же ей захотелось отправиться в свой родной дом и никогда не возвращаться в Кнезово. Может быть, она так бы и сделала, если бы не боялась темной пустынной дороги. Она побродила вокруг дома, потом постучала к соседям. За это он обиделся на нее еще пуще, чем за позднее возвращение, — ему не понравилось, что она дала соседям повод судачить о ней, а заодно и о нем. Когда она наутро пришла домой, он делал вид, что не видит ее, не разговаривал ни по-хорошему, ни по-дурному. Да и она не хотела говорить с ним, так и ходили, словно двое немых, один мимо другого. Дулись они друг на друга три недели, и ей не раз хотелось связать свои вещи в узелок и навсегда уйти из Кнезова.
