Протянув руку к огромной выбоине, оставшейся от замка и смонтированной с ним ручки, он подцепил дверь пальцем и открыл ее. Там, в комнате дым от выстрела был погуще – кондиционер работал вполсилы и выгонял гарь с меньшей интенсивностью, чем в приемной.
За спиной что–то не то скрипнуло, не то хрустнуло. Мужчина быстро оглянулся, вытянув руку в сторону звука. Спустя пару секунд он опустил пистолет и поморщился – видеть все это было крайне неприятно.
Секретарша выбралась из–под стола и, размазывая кровь по лицу и полу, ползла к двери. Движения давались ей с трудом, она скрипела зубами, боясь выдать себя и была в полной уверенности, что ее сейчас никто не видит. Стрелявший тоже понял, что девушка не чувствует на себе ни взгляда, ни наведенного ствола. Где–то в глубине темно–коричневых глаз промелькнула доля сострадания; он неуловимо шевельнулся, будто собираясь подойти к ней и помочь…
Виски снова пронзил удар тока. Лицо исказилось, зубы скрипнули. Человек прикинул расстояние от девушки до двери, потом вспомнил, что на лестнице и внизу, у выхода, не было телефонов. Взгляд невольно остановился на кровоточащей ране чуть пониже правой лопатки – кровь текла не то чтобы ручьем, нет – на артериальное кровотечение это не было похоже ни пульсом, ни цветом. Но потеря столь ценной для организма жидкости была крайне ощутимой – девушка слабела на глазах, темп ее движений ощутимо падал.
Внутри головы зазвучало слово «милосердие». Давно забытое, доброе слово. Милое сердце…
Он передернул затвор. И девушка тут же замерла. В такие минуты все чувства и рефлексы обостряются – несмотря на то, что она не почувствовала на себе взгляд с самого начала, сейчас она четко ощутила угрозу, исходящую сзади от тишины, нарушенной холодным щелчком. Она мелко–мелко задрожала, прижавшись щекой, выпачканной в крови, к ковровой дорожке. Пальцы собрались в кулаки, дыхание стало поверхностным, практически остановилось – она ждала выстрела.
Мужчина вдруг поймал себя на мысли, что стоит в дверном проеме между двумя ранеными (как он думал) людьми. Каждый из них лежал в той комнате, где его настигла пуля, и ждал смерти. Каждый был уверен, что ствол смотрит именно на него…
Он глянул через плечо в кабинет. Из–за большого письменного стола были видны чьи–то ноги в дорогих ботинках. Владелец ботинок был скрыт от глаз; но временами ноги подергивались, было видно, что человек пытается перевернуться на живот.
Казалось, еще секунда, и человека в дверях постигнет участь того осла, что волей судьбы оказался точно посередине между двумя огромными стогами сена – в попытках понять, какое же сено есть, осел умер с голода. Еще пара секунд – и либо секретарша выползет–таки в дверь, либо раненый хозяин кабинета дотянется до своего помповика и выпустит заряд дроби в грудь нападавшему; надо было что–то решать…
Когда Рублев закончил, уже стемнело. Отладка закончилась как–то сама собой. Он привык так работать – сознательно скрывая от себе то, где же находится финиш. Таким образом, он всегда оставался вроде бы в середине решения задачи, и когда она прекращалась, то кайф от этого был несоизмеримо больше, чем от ломовой работы от столба до столба.
Он последний раз нажал на клавиши, увидел в конце отладочного лога «Errors not found» и улыбнулся. Несмотря на то, что статистика вещь неумолимая, несмотря на то, что ошибки просто обязаны быть в работе любого, даже самого талантливого программиста – несмотря на все это, программа была создана без ошибок. Оставалось только уповать на того, кто создавал компилятор и отладчик – не схалтурил ли он в свое время, выпуская релиз?
Клавиатурная доска была резким движением задвинута в стол; Рублев крутнулся в кресле, поджав ноги, как мальчишка–студент.
— We are the champions, my friend! – громко пропел он, раскинув в стороны руки. – Я сделал это! Я сделал это!
Он повторил свое заклинание раз двадцать. Кресло останавливалось, но он раскручивал его снова и снова, пока не зашумело в голове и не подкатила противная тошнота. Тогда он резко остановил его, встал, с трудом удержавшись на ногах – как в детстве после карусели.
Открыв маленький шкафчик у окна, он отодвинул в сторону несколько толстых томов по программированию, смущенно хмыкнул, встал на цыпочки и, нелепо изогнувшись, пошарил пальцами в глубине. Далеко не с первой попытки он нащупал то, что искал.
На свет появилась плоская, вся в позолоченных лентах, бутылка дорогого коньяка. На свет было видно, что она была практически полной, однако печати и марки на пробке не было – бутылку уже когда–то открывали. Рублев посмотрел на нее, провел ладонью по этикетке с французскими буквами, пошевелил губами, пытаясь прочитать в очередной раз непонятное название, потом оглянулся, увидел рядом с компьютером чашку, полную холодного кофе.
Мерзкая жидкость была выплеснута в раковину; струя теплой воды смыла ее остатки. Рублев понюхал чашку, убеждаясь в том, что аромат коньяка не испортит «Нескафе» или еще какая–нибудь бурда, которую заварила секретарша. Но нет, все было в порядке.
