– «По-твоему», «по-моему»… Да все мы достойны, потому что мы – дети Бога, и все мы недостойны, потому что в сравнении с Ним все мы – еще глупые младенцы, так как не знаем, что правильно, а что – неправильно, и часто ошибаемся. Так кого награждать, а кого наказывать? И Бог никого не наказывает…
– Нет, постой, Кананит, – взволновался вдруг Иуда, – это что же, – греши, дорогой, Бог тебя не накажет? Так получается? Мы, люди, как любим детей своих, а чуть что, промах какой, то наказываем их, чтобы уберечь их в дальнейшем от нехорошего. Меня отец мой любил, но бил за малейшую провинность…
– А исправляло тебя наказание? Не творил ли ты и во второй раз то же самое?
– Если честно, то творил и во второй, и в третий раз, – смутился Иуда.
– Видишь, наказание еще никого не исправляло, а вот обиду в душе наказанного копило. Бог мудр, а наказание – это глупость.
– Но наказание есть, и шеол есть. И за грехи люди несут наказание.
– Вот кто создал шеол, тот и наказывает. Кто создал грех, тот за него и казнит. Наказание, месть – это зло, и принадлежат они отцу зла.
– Но что тогда исправит грешника? И что же тогда справедливость?
– Любовь, – коротко ответил Кананит.
– Что – «любовь»? – переспросил Иуда.
– Любовь исправит грешника. Когда человек что-нибудь или кого-нибудь полюбит, тогда весь мир перед ним меняется, и он многое в другом свете видит. Только любовь нужна настоящая, исходящая от Бога, а не ее фальшивые образы, которыми нас обманывает дьявол.
– А как же отличить настоящую от фальшивой?
– По делам влюбленного. По делам все видно.
– Ну а справедливость тогда в чем?
– А справедливость в том, чтобы все дети Бога пришли к Богу, а для нашего несовершенного мира справедливость заключена во
– А если человек не хочет, чтобы его спасали, он любит зло и сознательно избрал его, а в любовь он не верит?
– И такого можно спасти, потому что изначально все мы хорошие – все мы дети Бога, но если человек так сильно запутался, то для спасения его понадобится очень много сил и времени, но рано или поздно все мы будем спасены.
– Ты в это веришь?
– Верю, – просто ответил Симон Кананит.
Иуда лишь молча заглянул в светлые глаза Кананита да руки развел в стороны, как зелот, [Зелоты, или поборники веры, отличались религиозной и национальной нетерпимостью. – В.Б.] пусть и бывший, мог так рассуждать? Чем это объяснить, как не влиянием Иисуса?
– Вот за разговором не заметили и времени, – чуть улыбнулся Симон. – На ужин собираемся.
Когда они подошли к столу, за которым до этого возлежали «старшие» ученики, то увидели всех остальных десятерых учеников. Нафанаил говорил, все смеялись, а Филипп буквально лежал от смеха на столе, держась за свой живот рукой; Иуда услышал только часть последней фразы: «…и толстяк Зенон говорит: «Не научился я танцевать корибантум. [Военный фригийский танец с оружием или факелом. – В.Б.] Дома пробовал: три шкафа с посудой разбил, шмякнулся о пол – и перестал. Но летать научился»
Ужин прошел весело, все смеялись, шумели, по-доброму подшучивали друг над другом. Затем собрались на вечернюю беседу с Иисусом. Но сегодня Он не учил, и беседа была общей и непринужденной. Вспоминали Галилею, а затем все попросили Иакова Алфеева спеть галилейскую песню. Он достал из своей сумы самодельную наблу. [Предок гитары. – В.Б.] (NB: Первым инструментом в его жизни была лира: в детстве он учился в музыкальной школе при Храме, готовясь стать храмовым музыкантом.)
Пел он очень хорошо, очень. Его сильный, богатый интонациями красивый голос с приятным, завораживающим тембром звучал просто волшебно, магически. Иаков Алфеев с легкостью брал как низкие, так и самые высокие ноты; его голос звенел, вибрировал и переливался всеми оттенками какой-то звуковой радуги. Иуда никогда не слышал ничего подобного. Манера исполнения Иакова казалась исключительной и неповторимой. Иногда Иаков понижал голос, пел тихо, с придыханием и дрожью, со слабыми сладким стоном: тут слышалось ласковое мягкое журчание маленького ручейка, заявляющего и о своем праве на жизнь, – и теплые, светлые чувства теснились в груди слушателя, щекотали душу и глаза тихой слезой, но вдруг происходил неожиданный взрыв, и его голос силою взрыва взлетал в поднебесье и парил там гордо, как парит в небесном океане сильный, отважный орел, а затем опускался звук, обращая смелого орла в нежную, трогательную бабочку, порхающую над самыми головами слушателей. Красивая мелодия, драматизм и лиричность слов песни и волшебный голос Иакова Алфеева – все это было настолько гармонично переплетено и слито в единый живой образ, светлый, чистый, высокий, что Иуда, никогда опытно не переживавший в своей жизни того, о чем поется в этой песне, вдруг это все пережил сейчас и здесь, пережил остро, со всею палитрою чувств – от сладкого мучения до острого экстатического наслаждения.
