– До свидания, дети – неожиданно обратился к ним лейтенант, сильно коверкая слова и, видя их замешательство, расплылся в довольной улыбке, – В этой стране много детей, – продолжал свою речь Зибберт, – Только они все какие-то грязные и неопрятные. Жаль, что культуру привить им не удалось. Немецкие дети им не чета.
До боли знакомые слова! И какое тщеславие, взращённое бесчеловечной пропагандой Геббельса, идеолога нацистских идей. Знал бы этот «юнец» через какие трудности приходится проходить детям, чтобы выжить в условиях войны. И, быть может, научился смотреть не на внешний их вид, а заглядывать внутрь, туда, где расцветает стойкость, мужество даже в юных сердечках.
– Вы несправедливы к ним, господин лейтенант. Детство с точки зрения науки – период развития, когда постигается окружающий мир. А как вы представляете себе общение и познание «в чистой рубашке»? Неужели вы не бегали со сверстниками по земле? Извините, не поверю.
– Мы были немецкими детьми, они – другие, господин доктор.
– Я с вами соглашусь.
Мы с ним вышли на улицу. Сомов следовал за нами с ведром воды. Мне была неприятна вся эта картина, но иначе пока быть не могло. Приходилось терпеть.
– Вот, господа, прошу. Утоляйте вашу жажду – предложил Зибберт своим сослуживцам воду. Те с жадностью на неё набросились.
Вот оно человеческое безрассудство. Сколько разрушения земле несли эти люди, однако «основой жизни» пользовались, не задумываясь над своими поступками.
– Улов есть? – спросил лейтенант, наблюдая за действиями солдат, продолжавших выгонять жильцов на улицу из последних домов. Вскоре нетронутой осталась только изба Сомова.
– Нет, к сожалению, пусто. Видно, он ушёл в другую сторону. Этот хитрый лис знает своё дело и умело путает следы – ответил один из офицеров.
– Ладно, не будем терять время. Едем в соседнюю деревню.
– Что с этими делать? – указывая на людей, сгрудившихся в кучку, спросил другой офицер.
– Я же сказал, нет времени. Уезжаем! – приказал Зибберт.
Последовал приказ «по машинам».
– До свидания, господин доктор, – обратился ко мне адъютант полковника, – извините, вас подвезти не смогу, когда вернусь в город не знаю.
– Не беспокойтесь. Всего хорошего, господин лейтенант. Удачи вам!
– Спасибо!
Офицеры сели в машину и поехали, за ними тронулись мотоциклисты и одна грузовая машина. Один из солдат, сидя в коляске, дал «на прощание» очередь из пулемёта по людям выше их голов. Послышался визг, плач. А «хулигана» это только позабавило, раззадорило. Он засмеялся и дал повторную очередь по уже разбегавшимся женщинам, детям и старикам. Несколько человек упали. Я бросился к ним. Слава Богу, убитых не было. Пули прошли на вылет у трёх женщин. Жить они будут.
Сомов подбежал ко мне тут же. Помог перенести пострадавших в избы, чтобы я мог оказать им первую помощь. После операций мы вернулись в дом Макара Ерофеевича. Уставшими сели на крыльце. Начинало вечереть.
– Если бы ни вы, Фридрих Карлович, эсэсовцы всю деревню бы сожгли, а жителей расстреляли. Никого бы ни пощадили! – после долгого обоюдного молчания заговорил Сомов, – сама судьба привела вас сегодня к нам. И от себя хочу сказать вам спасибо.
– За что, позвольте узнать?
– За семью мою.
– Макар Ерофеевич, всё возвращается и воздаётся по заслугам. Вам ли этого не знать.
Я посмотрел на Сомова. Мне открылась его жизнь, наполненная заботами. Он никогда не отступал перед трудностями, стойко перенося все лишения и потери, оставаясь душевным отзывчивым человеком. Людская благодарность в виде кокона из света окружала его, помогала преодолевать «земные пороги», служила источником силы, давала надежду.
– Вы войну переживёте, Макар Ерофеевич. Поверьте мне. Ещё внуков увидите.
– Утешаете меня. За себя не боюсь, за них душа болит – качнул головой мой собеседник в сторону комнаты, где сидели дети, – каждый новый день с содроганием ожидаю. Никогда так не жил, и не хочу, чтобы они так жили. День радовать должен, только тогда он не зря прожит. А сейчас…– Сомов не договорил, махнул рукой.
– Всё плохое когда-нибудь заканчивается. Эта война не исключение. Будущее иногда страшит своей темнотой и неизвестностью. Нам сейчас действительно приходиться продираться через небывалый мрак, но каждый новый день уже приближает долгожданное время. Там свет для всех, для вас тоже. Поживёте-увидите.
Сомов внимательно посмотрел на меня.
– Верю я вам, Фридрих Карлович. Не знаю почему, ещё с первой нашей встречи. А вот когда вы с этим офицером заговорили на немецком, признаюсь, впервые засомневался. Думал, ошибся в вас. Потом гляжу, вы беду от моего дома отводите. Понял я тогда вашу задумку.
– Не подвели меня, подыграли мастерски.
– Да уж какой из меня актёр!? Вот Леночка – та мастерица на такого рода штуки.
– Яблоко от яблони не далеко падает.
Макар Ерофеевич улыбнулся. Мы разговаривали тихо. Кругом было ни души. Полицаи уехали вместе с эсэсовцами. Деревенские жители ещё отходили от «набега» и из домов не выходили.
– Мне пора, Макар Ерофеевич, темнеет. Пойдёмте, осмотрим ещё раз нашего лесника. И дети ваши уже соскучились без вас.
