— Дурацкий вопрос, если учесть, что я здесь живу, — усмехнулся Кай.
— Да, ты прав — дурацкий вопрос, — ответила я, торопливо вытирая слёзы (ещё не хватало, чтобы меня кто-то плачущей видел). — Я не расстроилась, мне просто что-то в глаз попало.
— В глаз что-то попало? Котёнок, вот объясни мне, в чём смысл пытаться врать тому, кто чувствует все твои эмоции?
— Наверное, никакого. А тебе обязательно проверять, что я чувствую в данный момент?
— Проверять? — переспросил Кай. — Нет, я ничего не проверял. Я просто не могу не чувствовать то, что чувствуешь ты. Это всё равно, что дышать.
— Да? А почему у меня не так? Я могу только сказать, когда ты сильно злишься и всё.
— Это из-за твоей способности. Но в нашем случае она действует в обратную сторону. То есть, я могу чувствовать твои эмоции, а мои твоя блокировка сама же от тебя закрывает. Так что, ты сама себе не позволяешь проникать в моё сознание. Ты делаешь это неосознанно.
— Ещё бы — неосознанно, — буркнула я. — Если бы осознанно, то хрен бы ты в моих эмоциях копался. Для справки — это можно как-то изменить? Только не думай, что я хочу чувствовать тебя. Я спрашиваю просто ради интереса.
По правде сказать, я всего лишь хотела отвлечься. Отвлечься от грустных мыслей, чтобы не выглядеть слабой перед Макфеем. Я ведь всегда строила перед ним сильную и независимую личность, которая может прогнуться только перед независимыми от меня обстоятельствами (как было тогда, когда я просила Кая отпустить меня с Лексом, чтобы никто не погиб или тогда, когда я спасала Винсента).
— Всё просто, — тем временем заговорил парень. — Ты легко «построила стену» между собой и мной, но ты так же легко можешь её «сломать». Перестань пытаться скрыть от меня свои эмоции — это, всё равно, бесполезно. Хуже ты делаешь только себе, но никак не мне.
— Ты хочешь, чтобы я сказала вслух, что я чувствую на самом деле? — горько усмехнулась я, садясь на кровати. — Ладно, скажу. Мне страшно, Кай. Понимаешь, я… Я боюсь этого монстра! Я боюсь, что он придёт ко мне ночью и убьёт! Да, на самом деле, я ужасная трусиха. Я… я вовсе не такая сильная, какой хочу казаться. Меня пугает то, что я ничего не знаю о сложившейся ситуации; не знаю, действительно ли, это мой отец подослал эту тварь; не знаю, что известно Дорею и кто просил его присматривать за мной. Я ничего не знаю! А неизвестность пугает больше всего! Всё, что я смогла выяснить, так это возможную причину того, почему отец решил от меня избавиться.
— У кого это ты успела это выяснить?
— У Лекса Мейснера — я к нему ходила, — ответила я. — Он мне сказал, что Деланье замешан в экспериментах над людьми и что моя мать, оказывается, умерла за два года, как я это узнала. Смешно, не правда ли? Я не знала о смерти единственного близкого человека! С кем я тогда общалась те два года, которые я её «помню»? С призраком? С иллюзией? Да какая, в общем-то, разница. Главное то, что в то время моей матери уже не было в живых. Теперь я точно уверена, что какой-то ублюдок перевернул мою память с ног на голову. Это… это жутко! Я помню то, чего никогда не было. Я не знаю, было ли, вообще, что-то правдой в те два года! Господи, лучше бы я никогда не попадала в «Шисуну» и никогда бы этого не знала! Жила бы себе тихо-мирно обычной жизнью… А теперь что? Теперь за мной охотится какая-то тварь, и я не знаю — буду ли я жива завтра или нет. Ну, вот почему всегда так — не хочу плакать, а слёзы сами… — сказала я уже с какой-то злостью, размазывая слёзы по лицу.
Кай ничего не ответил — просто сел рядом, прижал к себе. Я сначала стала сопротивляться, но, почему-то, передумала. Правда, успокоения мне это тоже не принесло — в его руках я разревелась ещё больше! Чёрт, как же стыдно теперь это вспоминать. А ещё я тогда почувствовала грусть. Но не свою. Мои чувства в тот момент можно было охарактеризовать, наверное, как нервный срыв, но никак не грусть.
Самое странное, что в тот момент я даже не вспомнила о Винсенте. Может, не так уж сильно я была в него влюблена, как мне казалось, раз я не вспомнила о нём тогда, когда мне было плохо.
