Но пусть Америка была ужасна, она приносила деньги. Поколением раньше крепкие ирландские переселенцы строили дома, копали каналы, клали рельсы и подметали улицы, но многие из тех ирландских семейств поднялись выше. Теперь это были полицейские, пожарные и даже люди свободной профессии. Тяжкий труд перешел к новоприбывшим итальянцам. Он скудно оплачивался, и меньше получали только чернокожие, но Джованни Карузо и его сын Джузеппе отличались немалой силой и вкалывали вовсю. А с Анной, которая шила, семье, как большинству итальянских семейств, удавалось понемногу откладывать. Каждый месяц Джованни Карузо отправлялся в банк «Стабиле»[56] на углу Малберри и Гранд-стрит, чтобы послать немного долларов сестрам в Италию. Он мог и себе оставлять немного, а потому надеялся за несколько лет скопить достаточно, чтобы открыть свое дело или, может быть, купить дом. Эта мечта оправдает годы тяжелого труда. Пока же, стремясь порадовать жену, он даже оставил Паоло и Сальваторе в школе, хотя и напомнил ей, что тринадцатилетний Паоло уже вполне взрослый, чтобы зарабатывать на жизнь.
Еще несколько лет. Особенно при содействии синьора Росси.
Как всякого жителя Маленькой Италии, синьора Росси привела туда суровая необходимость. Но он был prominente, человек уважаемый. «Мой отец был адвокатом, – поводил синьор Росси плечом, – и мое образование прервалось исключительно в силу его безвременной кончины, иначе я жил бы в Неаполе, в прекрасном доме». Тем не менее синьор Росси был добр и сведущ, а главное – хорошо знал английский.
Прожив в Нью-Йорке шесть лет, Джованни Карузо все равно изъяснялся на безнадежно ломаном английском. Кончетта вообще его не знала. Та же история была с большинством их соседей и друзей, даже с родственниками, которые прибыли в Америку задолго до них. Они воссоздали в своем квартале Италию как могли, но огромный внешний, американский мир остался чужим. Поэтому синьор Росси брал на себя роль нотариуса и объяснял непонятное, когда приходилось общаться с городскими властями или вникать в смысл контракта. Росси неизменно одевался в элегантный костюм, его уверенный вид успокаивал подозрительных американцев, и он с удовольствием вступал в переговоры от имени ходатаев. За эти услуги он не брал ни гроша, но если заходил в бакалейную лавочку или нуждался в какой-то работе по дому и совал деньги, то их с улыбкой отвергали. Однако его главной задачей была помощь в сохранении сбережений.
– Банк – это здорово, мой друг, – говорил он, – но еще лучше, когда деньги растут. Американцы растят их, так почему бы и нам не поживиться в их огороде?
С годами синьор Росси превратился в преуспевающего banchista. Он знал, куда и как вкладывать капиталы, и десятки семейств с благодарностью перепоручали ему свои сбережения. Джованни Карузо ежемесячно немного добавлял к тому, что уже разместил у синьора Росси, и тот опять-таки ежемесячно давал ему короткий отчет о росте его скромного состояния.
– Наберитесь терпения, – советовал он. – При мудром вложении средств вы обязательно разбогатеете в этой стране.
Семья горделиво вышагивала по улице: Джованни с уже взрослым сыном, за ними – Кончетта с малышом Анджело, потом – Анна с Марией, а Сальваторе и Паоло замыкали шествие, по своему обыкновению болтая и хохоча.
Ресторанчик еще не заполнился. Возле большого стола в центре зала, за которым сидел один-единственный посетитель, стоял наготове дядя Луиджи с салфеткой, переброшенной через руку. Клиент был толстяк-неаполитанец, похожий на их отца, но с особенным блеском в глазах. Дядя Луиджи подал им знак подойти, а посетитель просиял, широко раскинул руки и пригласил всех за стол.
– Приветствую семейство Карузо! – воскликнул он.
Сальваторе навсегда запомнил эту трапезу. Он в жизни не видел столько еды.
Нет, в итальянском квартале питались сносно, и даже мать ворчливо признавала, что мяса в Америке, как и пасты, едят побольше, чем в Меццоджорно. Да и тяжелого крестьянского хлеба здесь не было – только легкий, белый, каким питаются богачи.
Но великий тенор, получавший в неделю тысячи долларов, мог, разумеется, позволить себе все, что душе угодно, и вскоре стол уже ломился под грузом итальянской пасты, американских bistecca[57], огромной чаши с салатом, кувшинов с оливковым маслом, бутылей кьянти и «Слезы Христа» от подножия Везувия, в честь Неаполитанского края, корзин с хлебами, тарелками с салями и сырами… И надо всем растекался восхитительный, насыщенный аромат томатов, перца и масла.
– Mangia! Ешьте же, ешьте! – уговаривал он, подталкивая к ним еду, и настоял, чтобы перед каждым ребенком поставили по bistecca. Сальваторе чудилось, что он в раю.
Еще от великого Карузо исходила аура сердечности и щедрости, которая, казалось, заполнила все помещение.
– Италия в Америке, – с ухмылкой бросил он Джованни Карузо, – даже лучше, чем Италия в Италии! – Он похлопал себя по растущему пузу. – Тут-то мы, итальянцы, и нагуливаем жирок!
