И гордо же вышагивал Сальваторе тем вечером на подступах к оперному театру, что на Бродвее! Большое квадратное здание, занявшее целый квартал между Тридцать девятой и Сороковой улицами, напомнило ему универмаг. Но в элегантности публики, одетой в вечерние наряды, сомневаться не приходилось. Он даже заметил серебристый «роллс-ройс», затормозивший у входа.
Сальваторе никогда не бывал в этой части города. Он освоился на пристани и людных улицах Финансового округа, но ему было незачем заходить севернее Гринвич-Виллиджа. Ему случалось наблюдать элегантных дам, входивших и выходивших из домов в конце Пятой авеню, но целые толпы в вечерних платьях были в диковину.
Внутри Сальваторе ахнул. Огромный зал с грандиозной люстрой был похож на неземной дворец. Тяжелый занавес из позолоченного дамаста скрывал сцену, а на огромном полукруге авансцены он увидел имена великих композиторов. О Бетховене он слышал, о Вагнере – нет. Но там же на всеобщий обзор было выставлено имя, наполнявшее гордостью каждого итальянца: Верди. А нынче давали его «Аиду».
Вскоре он понял, что благоразумный Карузо не дал им билетов на дорогие места, где соберется публика в вечерних нарядах. Они пришли в костюмах и свежих сорочках, отец даже повязал галстук, но, пока они пробирались сквозь толпу, Сальваторе не мог не заметить странные взгляды, которые бросали на них оперные завсегдатаи. Богатые бизнесмены были довольно дружелюбны, когда он чистил им обувь. Но сейчас он вторгался на их территорию, и несколько человек посмотрели на них с отцом холодно. Какая-то женщина отпрянула, боясь испачкать платье, а ее муж буркнул: «Чертовы макаронники!»
– Им, Тото, нравится наша опера, но не мы, – печально бросил отец.
Найдя свои места, они обнаружили рядом таких же простых итальянцев, которых тоже, наверное, осчастливил Карузо. Отец пустился в разговоры, но Сальваторе все думал о том, как смотрели на них богачи. И размышлял об этом до самого поднятия занавеса.
Он мысленно усмехнулся: следить за сюжетом «Аиды» было легко – тем более итальянцу, который понимает слова. Принцесса Аида, плененная и обращенная в рабство в Египте; ее возлюбленный, герой Радамес. Любовный треугольник, достроенный дочерью египетского фараона. Но как же Верди расцветил этот простой сюжет! Какие величественные марши, какие колдовские картины! Своим голосом, пробирающим до печенок, как положено тенору, и насыщенным, как любой баритон, герой Карузо покорил публику. Что касалось самой постановки, то в этом сезоне Метрополитен-опера приготовила новую версию непревзойденной красоты. Сальваторе, отзываясь на музыку всем существом и упиваясь зрелищем, почувствовал, что здесь сосредоточилось все великолепие его родного Средиземноморья от Италии до Африки.
Но самый волнующий для мальчика момент наступил, когда приговоренного к смерти героя замуровали в огромной гробнице. Его окружили нерушимые и мрачные стены, сомкнувшиеся, как рок, при тусклом сценическом освещении. И вдруг он открывает, что его возлюбленная Аида, якобы предавшая его, заключена там же, так как решила разделить его участь. Когда влюбленные приступили во тьме к финальному завораживающему дуэту, Сальваторе взглянул на отца.
Лицо Джованни Карузо было чуть запрокинуто. Оно выглядело вполне заурядным – широким и смуглым, лицом трудяги из Меццоджорно. Но в профиль оно показалось пареньку прекрасным, как лицо римского аристократа. И Сальваторе заметил в призрачном свете, что оно, хотя и застыло, было мокрым от слез.
Он крайне бы удивился, узнав, что светская леди по имени Роуз Вандейк Мастер уже встала, чтобы покинуть свою ложу до конца оперы.
Следующей весной Сальваторе впервые поругался с Паоло. Все произошло во время их обычного визита с сапожными щетками в офис.
Поразительно, как быстро забылась осенняя биржевая паника. Обитатели офиса успешно делали деньги и даже порой, если находились в хорошем настроении, давали мальчикам доллар на чай. На этот же раз, после того как им заплатили за чистку полудюжины пар обуви, доллар сунул человек, говоривший по телефону. Как только они дошли до лифта, Сальваторе взглянул и понял, что это не доллар, а пятерка. Он показал ее Паоло.
Явная ошибка, спутать было легко. На долларовой бумажке фигурировали белоголовый орлан и портреты Линкольна и Гранта; на пятидолларовой – бегущий олень. Но они были одного размера, а тот человек был занят телефонным разговором.
– Лучше сказать, – произнес Сальваторе.
– Рехнулся? – Паоло презрительно уставился на него с высоты своего роста.
До недавнего времени Паоло был выше на самую малость, но в прошлом в году неожиданно вымахал и чуть не догнал отца. «Джузеппе таким не вырос, – сказала мать. – Наверное, это Америка виновата». Она не обрадовалась такому внезапному росту. Паоло, видимо, тоже, потому что изменился и внутренне. Они с Сальваторе были союзниками во всех делах, но он уже не сыпал шуточками, как раньше. А иногда, идя с ним по улице, Сальваторе бросал на него взгляд и понимал, что знать не знает, о чем тот думает.
