– Надеюсь, у твоего синьора Росси все хорошо, – сказал он.
– Синьор Росси слишком умен, чтобы ошибаться, – ответил Джованни Карузо.
Но весь остаток дня Сальваторе видел, что отец встревожен.
Через два дня тот отправился навестить banchista. Вернулся с пепельно-серым лицом. Он поднялся на крышу, чтобы с глазу на глаз поговорить с Кончеттой, и Сальваторе услышал, как вскрикнула мать. Вечером, когда вся семья собралась в своей крохотной квартире, Джованни раскрыл карты:
– Синьор Росси лишился всего. Потерял все деньги своих клиентов. История крайне запутанная, и многие оказались в том же положении, но наши сбережения пропали. Нам придется начинать заново.
– Это ложь! – воскликнула мать. – Деньги не могут так просто взять и исчезнуть! Он их украл!
– Нет, Кончетта, уверяю тебя. Росси потерял и бо́льшую часть своих капиталов. Он сказал, что не знает, на что будет жить.
– И ты ему веришь? Разве ты не видишь, Джованни, чем он занимается? Он выждет немного, а потом скроется со всеми деньгами! Он потешается над тобой, Джованни, у тебя за спиной!
– Кончетта, ты ничего в этом не смыслишь. Синьор Росси – человек чести.
– Чести? Ну и дураки же вы, мужчины! Любая женщина поймет, что он делает!
Сальваторе не помнил, чтобы мать так непочтительно говорила с отцом. Он не знал, чего дальше ждать. Но отец предпочел не обратить на это внимания – дела были слишком плохи, чтобы переживать из-за чего-то еще.
– Паоло и Сальваторе придется устроиться на работу, – сказал он тихо. – Пора им помогать нам, как делает Анна. Мест полно. Мария и Анджело покамест останутся в школе. Через несколько лет мы оправимся, и наступят лучшие времена.
Для Сальваторе такой поворот событий был явно к лучшему. Не нужно ходить в школу, а следовательно, и подчиняться наказу Карузо насчет учебы. На улице же у них с Паоло было столько дел, что ему не составляло труда быть ласковым с малышом Анджело, когда тот попадался на глаза. Они изыскали массу способов зарабатывать деньги, но главным источником дохода стала чистка сапог. Они отправлялись в Гринвич-Виллидж и полировали обувь итальянцев, ходивших туда на ланч. Нашли итальянскую фирму, где им разрешили входить в офис и обслуживать работников. Трудясь на пару, они поочередно наводили блеск, хотя даже Паоло пришлось признать, что у Сальваторе получалось лучше.
– Видно, у тебя что-то особенное в слюне, а мне не досталось, – посетовал он.
Для их матери потеря сбережений обернулась изменением распорядка дня. В самой светлой комнате, поближе к окну, установили швейную машину. Там они с Анной поочередно, в почасовом режиме занимались шитьем. Платили мало, но они, работая, оставались дома, присматривали за малышами и готовили на всю семью. Взорвавшись от возмущения действиями синьора Росси, Кончетта больше не заговаривала о нем, но Сальваторе знал, что радоваться ей нечему. Однажды вечером он услышал приглушенный разговор родителей на крыше. Отец говорил с нажимом, но мягко, хотя Сальваторе не смог разобрать его слов. Но материнские различил.
– Больше никаких детей, Джованни. Только не это, умоляю тебя.
Он понял, что она имела в виду.
Год заканчивался. Однажды он шел с отцом по Малберри-стрит, когда из ресторана вдруг выбежал и бросился их догонять дядя Луиджи. «Скорее!» – кликнул он. Великий Карузо пожаловал отобедать и хочет с ними потолковать.
Карузо сердечно поздоровался и расспросил о всей родне.
– Засвидетельствуйте мое почтение вашей супруге, – сказал он Джованни, и тот пообещал, что так и сделает.
Хорошо ли идут дела?
– Assolutamente[58], – заверил Джованни. – Все отлично.
– Bene[59]. Bene, – ответил Карузо. – А к брату своему ты добр? – обратился он к Сальваторе.
– Да, – поклялся тот.
– А в школе стараешься?
– Как никогда раньше, – встрял отец, не дав Сальваторе ответить.
Сальваторе перехватил удивленный взгляд дяди Луиджи, но Карузо туда не смотрел и ничего не заметил. Он извлек из кармана конверт и протянул его Джованни.
– Два билета в оперу, вам и супруге, – просиял он. – Вы же придете?
– Конечно! – Джованни не знал, какими словами благодарить.
После этой беседы они немного прошлись по улице, и вот отец повернулся к Сальваторе.
– Я не мог сказать ему о нашем горе, Тото, – неловко произнес он. – Не захотел, чтобы он знал, что ты больше не ходишь в школу.
– Я понимаю, папа, – откликнулся Сальваторе.
– Я ведь тоже Карузо. Мне не годится brutta figura.
Потерять лицо. Итальянская гордость. Сальваторе понял. Он даже осмелился сжать отцовскую руку:
– Ты был прав, папа.
Однако в день спектакля мать заявила, что ей нездоровится.
– Возьми кого-нибудь из детей, – сказала она отцу. – Анна может пойти.
Но отец, минуту подумав, ответил, что коли уж Сальваторе был с ним, когда Карузо вручил билеты, то пусть идет он.
