Прибыв к княжеским палатам, я с удивлением увидел там десяток казаков – да не строевых, а все больше урядников да сотников из разных хоругвей Его Милости – иных я встречал в Остроге, с иными бывал в походах и сторожах на татар. Кроме них, увидел я также Мирона Перебийноса, вестового ротмистра Северина Наливайко, державшего в поводу всем в Острожской хоругви известного гнедого жеребца предводителя нашего. «Ага, значит, и Наливайку позвали…» – подумал я. И точно, в княжеских палатах, куда всех нас кликнули в полдень – увидел я своего ротмистра.
К нам вышел Его Милость. Был он в тот день лицом строг, как будто принял какое-то важное решение, держался прямо, смотрел уверенно – разительно отличаясь от того князя, коего я оставил в этих же палатах десять месяцев назад. И речь его, с коей он обратился к нам, его казакам – была речью не Фабия Максима Кунктатора перед его поездкой в Карфаген, но Юлия Цезаря пред Рубиконом – уж простите мне мой пафос, пане Стасю, но всё так и было. Он сказал нам тогда: «Братия мои во Христе, бойцы мои, друзья и товарищи по оружию. Каждого из вас я знаю, как благородного мужа, истинно православного и отважного воина. Все вы для меня роднее самой близкой родни – и поэтому я собрал вас здесь, чтобы попросить у вас помощи и поддержки. Ныне, не медля, вы отправитесь в Шаргород, крепость князя Замойского – где вас будет ждать ватага вольных казаков в две сотни сабель, нанятая подстаростой кременецким. Соединившись с ними, и набрав, по возможности, ещё охотников на ратную потеху – вы отправитесь далее на полдень, в турецкие пределы – надлежит вам сделать набег, дабы доказать низовым казакам свою годность в воинском деле. И не только казакам… – князь промолчал, задумчиво посмотрел на нас, особенно остановившись на ротмистре нашем – и продолжил: – Известно мне, что цесарь желает нанять среди казаков вспомогательное войско, дабы препятствовать татарам идти в Венгрию, где сейчас турки теснят австрийское войско на Дунае. Наилучшим бы было вам сделаться таким вспомогательным войском. Ну а далее…. Далее – как Господь даст. Засим более вас задерживать не смею. Пане ротмистру, и вы, пане сотнику, – обратился он ко мне, – Будьте ласкавы, задержитесь на два слова». Все казаки гурьбой вывалились из палаты, остались лишь мы с Наливайкой и князь. Его милость подошел к нам и продолжил негромко: «Вам я доверяю более всего, поелику доказали вы мне свою доблесть и верность. Надобно вам не просто показаковать на Молдавии, Бессарабии и Буджаке, и не просто наняться к цесарцам проливать за императора свою кровь – нужно вам создать надежное, закалённое и изрядное числом войско, которое, когда придёт час, станет решающим доводом в нашем споре с Его Милостью королём. Он думает, что может ломать нас, православных, по своему желанию – и пока в этом преуспел; но ещё не сказали мы своего последнего слова. Даст Бог, этого и не понадобиться – но готовиться к сему необходимо. Через год у тебя, ротмистр, должно быть под рукой пять, а лучше десять хоругвей верных и умелых бойцов – которые будут верить тебе, как апостолу Петру верили первые христиане. А ты, сотник, – обратился он уже ко мне, – будешь хранителем казны, кою я тебе буду каждый месяц высылать туда, где вы отаборитесь. Знаю, что медного обола ты себе не присвоишь и болтать о сём не станешь». Князь помолчал и добавил: «А теперь ступайте. Бог вам в помощь».
Старый шляхтич замолчал. Его слушатель, изумлённый донельзя, также довольно долго не мог проронить ни слова. Лишь минут пять спустя пан Станислав выдавил из себя:
– Так значит, рокош Наливайко тоже замыслил Его Милость князь Острожский?
Пан Веренич кивнул.
– Он. В тот день в Дубно казначей Его Милости, пан Тадеуш Заглемба, выдал мне тысячу талеров мелкой монетой – трояками и грошами. Почитай, с лишком три пуда серебра! На эти деньги мы и должны были нанимать охотников в свой полк – рассчитывая собрать через три месяца никак не менее тысячи сабель. Так и получилось….
– Вы и вправду тогда вошли в турецкие пределы? И вы, пане Славомиру, тоже в том походе участвовали?
Старый шляхтич усмехнулся.
