И каково же было моё изумление, когда из шатра, в каком, как сказал давешний есаул, расположились цесарцы, прямо на меня вышел человек, которого за шесть лет до этого я убил….
– Пане Славомиру, да как же это возможно? – с немалым изумлением в голосе спросил межевой комиссар, от волнения даже привстав со скамьи.
– А вот так, пане Стасю…. Бывает в жизни и не такое. Вы ведь о третьем бескоролевье после Штефана Батори слыхали?
Межевой комиссар кивнул.
– Да, помню. Тогда ведь и взошёл на престол нынешний наш государь, Жигимонт Ваза.
– Взойти он, конечно, взошёл, сто лет Его Милости, но до этого была долгая история с претендентами. Как вы, пане Стасю, верно, знаете, таких было трое – сын Иоанна Васильевича, царевич Фёдор, сын Юхана, короля Швеции, Жигимонт и младший брат цесаря Рудольфа, Максимилиан. Литва стояла за государя московского, Польша же разделилась – канцлер Ян Замойский и шляхетство коронное полагали необходимым избрать принца шведского, поелику он был сыном дочери Жигимонта Старого и в его жилах текла кровь Ягеллонов, Зборовский же и его присные ратовали за цесарца, упирая на то, что Речь Посполитая ныне – в войне с турками, в какой империя Римская – лучший союзник. Долго ли, коротко – но престол в Кракове занял-таки Жигимонт, Максимилиан же, попытавшийся взять стольный град штурмом, в этом не преуспел и ушёл в цесарские пределы. Отаборился он в Бычине, что в двух милях от рубежа, и ждал своего часа – войско отнюдь не распуская, хотя и стоило оно ему, почитай, пять тысяч грошей в день.
– Без малого девяносто коп на литовский счет. – Быстро в уме подсчитал межевой комиссар. И добавил, вздохнув: – Война – дело разорительное, пане Славомиру. И чем это всё закончилось, и как эта вся история соотносится с убиенным вами цесарцем? – не без некоторого ехидства добавил подскарбий мстиславский.
Веренич улыбнулся.
– Вижу, пане Стасю, что полагаете меня в некотором роде хвастуном? Что ж, отвечу. Гетман и канцлер коронный решил, что терпеть враждебное войско в двух дневных переходах от Кракова более невозможно, и спешно собрал армию – в кою вошла и наша Острожская панцирная хоругвь. Дело было зимой, в январе, посыльный от канцлера прискакал на рассвете, а уже к вечеру мы были в Дубно – вот как решались тогда важные дела! Прибыли мы к Ченстохове, где был назначен сбор войскам, на Крещение господне, и на следующий день вышли в поход на Силезию. Накануне Татьяниного дня передовые хоругви наши, из панцирных гусар и казаков, подошли к Бычине – в коем стационировало войско Максимилиана. Атаковать цесарцев было решено на рассвете – конницей с флангов, пехотой в центре. Мы надеялись застать врага врасплох, спящим беззаботно – но забыли, с кем имеем дело; встретил нас не храп спящих, а густой огонь со стен. Благо, оные были невысоки, и пули немцев и венгерцев до нас не долетали. Хоругвь наша, до этого в регулярной войне не бывшая, тем не менее, смутилась и подалась назад – уж больно страшно было идти грудью на густой свинец. Ротмистр наш – тогда им был пан Любомир Кищоба, из богемцев – поднявшись не стременах, не говоря ни слова, глянул на нас с презрением, плюнул под копыта наших коней и помчался вперёд – в одиночку. Обидно нам тогда стало до чрезвычайности, нестерпимо стыдно, и все мы, не сговариваясь, с места в карьер ринулись на врага. Завязался бой у Немецкой башни – противу нас бились венгерцы, все, как один, в медных кирасах, с алебардами, палашами и пистолями, отменной выучки пехотинцы. Трижды мы подступались к их строю – и трижды откатывались, неся потери. Стальная стена! У меня пулей сорвало правую шпору, алебардой был распорот мой кунтуш – чудом тогда я уцелел. Воистину чудом.
