Другие хоругви наши, впрочем, оказались удачливее – к полудню заняв почти всю крепость и оттеснив цесарцев к западной окраине, туда, где мы пытали её штурмовать. Внезапно из ворот, что под башней, на нас хлынула волна верхоконных – рейтаров, гусар, фузилёров – много превосходя нас числом. Мы не то, чтобы бросились врассыпную – но изрядно подались назад; и тут прямо на меня выскочил цесарец, видом – не рядовой рейтар, а, судя по богато расшитому камзолу и сабле в серебре – не меньше, чем ротмистр. У меня в руках был заряженный пистоль – и я, даже не целясь – поелику расстояние было едва пять саженей – выпалил в него. Он замертво свалился с лошади – и в ту же минуту вместо него против меня образовалось трое рейтар. Не желая более испытывать судьбу, я вверился своему коню – и через несколько минут покинул битву. Впрочем, бой довольно быстро сам собой утих, цесарцы не смогли прорвать наши порядки, потому что за спиной нашей хоругви вовремя развернулись панцирные гусары. Ну а на второй день цесарцы, потерявшие в битве более двух тысяч человек, запросили кондиций для капитуляции. Коронный гетман ответил, что всё войско может отправляться по домам, оставив себе холодное оружие и сдав лишь фузеи, пушки и знамёна, кроме того, Его Милость эрцгерцог объявлялся гостем коронного канцлера и гетмана – покуда его брат, император Рудольф, не предоставит достаточных оснований для его возвращения в Вену.
– Ну, про то я помню, тогда Максимилиан почти год провёл в Бендзинском замке – пока император не подписал окончательный отказ от претензий на Спиш… – Промолвил межевой комиссар, весьма довольный своими познаниями.
Старый шляхтич кивнул.
– Именно так. После Бычины Спиш окончательно стал польским, так что не видать вам, пане Стасю, тридцати трех тысяч коп пражских грошей… – и улыбнулся, широко и по-мальчишески открыто.
– Пане Славомиру, так я понял, что убитый вами в Бычине цесарец и был тем послом императора, коего вы встретили на Сечи?
Старый шляхтич развёл руками.
– Проницательность ваша в очередной раз делает вам честь, пане Стасю. Именно так!
– И он вас узнал?
– Откуда? Видел он меня мгновение, после чего – дым, пламя, падение с коня…. Я же его хорошо запомнил – ибо это был первый, убитый мною, человек… Когда за вечерней трапезой я напомнил пану Эриху Лясоте – а цесарца звали именно так – о событиях шестилетней давности, он изрядно оживился и даже не без некоторой радости стал меня расспрашивать о моём участии в деле при Бычине. Вот тогда я и покаялся. Он же лишь рассмеялся и сказал, что моя пуля, не пробив стальную кирасу, кою он надел под камзол в предвиденье битвы, лишь сбила его с лошади. Упав на замёрзший брук мостовой, он тогда, по его словам, с полчаса приходил в себя – но никаких ран на теле не обнаружил, лишь не мог после этого ходить от болей во всех костях. Также он согласился встретится с вождём ватаги нашей – его весьма обнадежило то, что под началом Наливайки имелось две тысячи казаков.
На следующий день, покинув Базавлук, я с Шаулой и пан Лясота с немцем Яковом Генкелем прибыли в наш стан. Наливайка ожидал нас в степи, за пределами лагеря.
Поначалу дело не заладилось – пан Лясота говорил на богемском диалекте, какой, как вы знаете, отличается и от русского, и от польского, на каких говорим мы. И некоторые слова его иногда были неясны – из-за чего терялась нить разговора. Посему сначала мы решили, на каком из славянских наречий будем говорить – как оказалось, пан Ласота прекрасным образом говорил по-польски, правда, вкрапляя в свою речь слова гуральские, моравские и силезские – но это уже было не так страшно.
– А немец, что прибыл вместе с вами?
– А немец был моим товарищем по несчастью, тоже казначеем; в этот день он выдал гетману запорожцев восемь тысяч золотых дукатов, отчего пребывал в страшном горе и решительно не желал участвовать в ещё одних переговорах, сулящих убыток казне. Я понимал его, как никто другой…. Впрочем, о разговоре пана Лясоты с нашим предводителем.
