– Была, как не быть…. В восемьдесят первом году женился он на княжне Елене Ружинской, из младших Наримунтовичей. Кстати, двоюродная сестра её, Маруша, была за Косинским…. Ну да это не важно. В восемьдесят втором у пана Северина родился сын, нареченный Григорием – в честь деда по матери, в восемьдесят шестом и седьмом – дочери-погодки. К нашему приезду они были уже совсем большими, да и сынишка мой, Владислав, к тому времени подрос, уже ладно лопотал и за усы меня таскал… – старый шляхтич замолчал, отвернулся к окну и, смахнув набежавшую слезу, продолжил: – Но не семейные радости были нашей целью в Остроге. Хоть и они тоже. Но куда важней для нас было встретиться с Его Милостью князем Василием – гонец с этой вестью прибыл к нам ещё в пору стояния в Брацлаве, на Покров, и ещё раз – за неделю до сочельника, уже после того, как мы отаборились в Острополе. Наливайко поведал мне сём – ибо князь желал видеть и меня.
Мы выехали в Острог на первый день Масленицы – в сопровождении всего четверых самых верных казаков, в числе коих были взятые мною из моей хоругви Заломай и Гнеда, к этому времени дослужившиеся до есаулов в полку Матвея Шаулы. К заходу солнца добрались мы до замка – изрядно обезлюдевшего и изменившегося ввиду отъезда княжьего двора в Дубно. Вместо приятных глазу паненок, холопов с едой и питьём, слуг и прочей дворовой челяди – Острожский замок обжили панцирные гусары и казаки, рейтарская и пушкарская сотни, а в княжеских покоях вместо благовоний и цветочных ароматов стоял суровый дух военного жилья. В коем перемешались запахи пороха, железа, конских попон, смазных сапог, горилки и табака.
Его Милость принял нас в маленькой горнице с одним подслеповатым оконцем, единственным достоинством коей было то, что располагалась она в торце дворца и попасть в неё можно было лишь через длинный тёмный и гулкий коридор со скрипучей лестницей. Никто чужой, таким образом, наш разговор услышать не мог.
Князь встретил нас у двери, и был в горнице один – из чего я понял, что речь будет о вещах тайных. Далее я постараюсь все передать дословно, потому что разговор этот был очень важным, и почти всё я запомнил мало что не на память, хотя, конечно, могу что-то и переврать, столько лет прошло…. Значит, так. Как только мы вошли, князь произнёс: «Вечер добрый, панове. – А затем добавил: – Проходите, садитесь, угощайтесь, чем Бог послал». И махнул рукой в сторону стола, на котором уже стояли всякие закуски и заедки, три штофа с напитками и серебряные стопки.
Мы с Наливайкой прошли в горницу, сели в кресла и оборотились к Его Милости – к еде не притронувшись.
Князь кивнул. «Ну что ж, неволить не буду. Добре. Трапезничать будем после. Поговорим о делах наших и о планах. Пан Северин, готово ли твоё войско к большому походу? И сколько у тебя сейчас под седлом?»
Наливайко встал, поправил кунтуш, и ответил: «Готово, твоя милость. Пять полков отборного казачества, тысячу сто тридцать строевых казаков, семьдесят сабель обозных. Если надо будет выступить – за три, много за четыре дня будет в строю две тысячи. Как оповестить охотников – мы знаем».
Князь кивнул. «Довольно. Наступают времена тяжкие, кровавые. Ежели даст Господь нам их пережить, не посрамив чести своей – значит, не зря мы на свет родились. В ином случае лучше же смерть, нежели бесчестье. Хоть многие шляхтичи русские, рождённые православными, ноне думают иначе, и сию книжку, – князь с видимым отвращением взял с услончика какой-то фолиант, глянул на него и с брезгливостью положил обратно: – почитают новым Евангелием для Руси и Литвы».
Наливайко, мельком глянув на книгу – ответил: «Да, сочинение пана Скарги многим людям нашим душу искривило»
