Но пан Ежи Струсь не только отказался снабдить нас огнеприпасом и продовольствием для людей и коней – он рассмеялся в лицо Наливайке, прямо при нас, его старшине. «Стации? Банде разбойников? В набег на Килию? Знаю я вашу Килию, самый дальний турецкий бастион, до какого вы доберётесь – это шинок Исраэля из Ямполя, где твои, пане Северин, голодранцы пропьют и порох, и свинец, и ружья с саблями! Договор с цесарским послом? Да я тебе сто таких договоров покажу, и все на орлёной бумаге с печатями! А штандарты цесарские мне мои девки такие вышьют – сам цезарь Рудольф не отличит от подлинных!» Наливайко насупился, помолчал, подождал, пока пан Ежи до конца выговорится – а затем ответствовал ему вполголоса: «Что ж, я услышал тебя, староста. В войне Речи Посполитой с Оттоманской Портою ты решил принять руку турок. Это твой выбор, не смею тебя за это винить». Староста вмиг побледнел от таких слов. А Наливайко продолжил: «Мне нужно для войска моего две тысячи гарнцов крупы пшеничной, две тысячи четвериков овса для лошадей, сто пудов свинца и пятьсот пудов пороха для ружей и пистолей, две тысячи кобеняков доброго сукна, пятьсот шапок и триста пар сапог верхоконных, и ежели найдется – то сотню фузей турецких или венгерских. Денег на всё это у меня нет, но я выдам тебе заёмный лист. Соберешь ты это всё своею волею, или же мне придется дать команду моим молодцам на сбор стаций – мне всё равно. Я своё получу, с тобой или без тебя. У меня две тысячи конных казаков, у тебя – городовая сотня пушкарей и стрельцов. Решай, староста».
Ежи Стус подумал и ответил: «Вот что, пан Северин. Открыть для тебя свой арсенал я не могу – Брацлав крепость, и крепость приграничная. Ни ружей с пистолями, ни пороха со свинцом я тебе не выдам. Ржи и пшеницы дать тебе я смогу – хоть тысячу гарнцов, хоть две. Овса и ячменя для лошадей – тоже дам, нынче этого добра полны амбары. Свинец и порох ты сможешь купить у армянских купцов, что живут в слободе за Бугом – деньги соберешь на это сам. Я отпишу в Краков, что действовал ты самочинно и принудил меня покинуть замок – потому что отвечать за твои стации не хочу. Времени тебе даю две недели, потом вернусь и потребую покинуть крепость. Куда вы там дальше пойдете – на Килию, на Бендеры или к чёрту на карачун – меня это не касаемо. Его Милость король пусть решает, что делать с тобой, твоим войском и твоими стациями – я за всё это отвечать не буду».
Наливайко кивнул. «Это разумно. Уезжай. Я соберу припасы и уйду на полдень до Ильи-пророка». Староста брацлавский оказался великого ума человек… – и старый шляхтич усмехнулся в свои усы.
– И на Килию вы пошли?
– Конечно. Наливайко был не тот человек, чтобы разбрасываться словами да сорить обещаниями. На Илью-пророка табором в три тысячи сабель, семью полками – потому что к нам прибилось ещё, почитай, тысяча всякого лихого люда – мы вышли оконь из Брацлава на полдень. Шли открыто, единой лавой, но сторожа вперед и разъезды по сторонам постоянно рассылая – войско турецкое паши силистринского на то время билось за Тату и Эстергом, но мы опасались, что на пути окажется татарская орда, возвращавшаяся из Покутья. Несколько раз путь наш пересекали татарские разъезды, но небольшие, в двести-триста сабель; увидев, сколько нас – не принимая боя, уходили за Днестр. Реку эту мы перешли у устья Турунчука – обойдя Бендеры с полудня. Далее, до самого Дуная, лежала перед нами голая безводная и безлюдная степь, какой она была, наверное, на заре времён…. Хорошо, что мы запаслись водой из Днестра – до самого Китай-озера, что у посадов Килии, не встретилась нам ни река, ни протока, лишь редкие колодцы да озерца – кои мы в момент вычерпывали до сухого песка. Страшная мёртвая степь, в какой даже ковыль не рос….
– Взяли вы тогда Килию?
Старый шляхтич покачал головой.
– Экий ты быстрый, пане Стасю…. Нет, крепость мы не взяли – да и не могли, у турок на стенах стояло, почитай, сотня пушек, заряженных на картечь. Они бы всё наше войско вмиг бы смели, парой залпов, решившись мы на приступ. Да и штурмовать стены мы не собирались – куда важнее было для нас разорить причалы, склады, арсеналы да пороховые ямы. А уж тут мы показаковали вволю! Горело и рушилось всё, когда мы через три дня Килию оставили – все посады полыхали живым огнём, и ещё неделю, оглядываясь назад, мы видели столбы дыма до самого неба…. Набег был знатный! Да и полон был изрядный, одних наших посполитых удалось вытащить более трёх тысяч обоего полу, полтысячи лошадей под седло, тысячу вьючных, под дуван, гурты скота, а уж всякого добра – не сосчитать, у любого казака торока были величиной с барана…. Это нас и сгубило.
– Вас переняли турки? Или татары?
Веренич вздохнул.
