Но последнюю лошадку Вера сумела сохранить до самого нашего отъезда. Мы уезжали в темноте, в четыре утра. Такси уже приехало. Вера держала свою лошадку за ниточку, умоляя меня взглядом разрешить взять ее с собой. Лошадка была огромная, как чемодан. Я сказала, что лошадка хочет вернуться в свой дом, где ее ждут сестры и мама, и, как ни тяжело, придется расстаться. Вера не могла ее отпустить. Через десять минут она все-таки разжала кулак. Мы смотрели, как лошадка поднимается в небо и исчезает. Сначала она была большая, как развернутый парашют, потом сжималась, сжималась во что-то бестелесное, ее нельзя было увидеть, только почувствовать, она там высоко и летит куда-то все выше, летит и одновременно исчезает в этом полете. Вера махала ей рукой до последнего, и у нее, у Веры, было какое-то удивленное лицо, как будто выдох после тяжелого вдоха, пустота, легкость, и в этой легкости растворялось прощание, как ночное небо в утреннем.
