Я увидела ее с моста. Маленькая согнутая старушка в клетчатом халате, бордовых носках и почти детских сандаликах. Она вышла из своей квартиры, кренясь всем телом вниз, и остановилась перед соседней дверью. На двери золотая табличка с тиснеными фамилиями и кнопками звонка напротив. Она долго смотрела на дверь, не решаясь нажать на кнопку звонка. Прошло пять минут, десять. Старуха все стояла, беспомощно держа в руке письмо, потом развернулась и направилась обратно в свою квартиру.
В церкви никого не было. Я тихо вошла в капеллу Сан-Мауро, чтобы посмотреть на чудотворную статую Мадонны-дель-Орто. Она сидела, широко раздвинув ноги, большая, толстая, чуть улыбаясь белыми губами. Казалось, что на ее щеках под мраморной пудрой розовеет румянец. На одном ее колене сидел пухлый младенец Христос, черты его лица повторяли материнские.
Мадонна с младенцем были огорожены, но я перешагнула к ним через ограждение, погладила ее по плечу, по щеке, потрогала ручку маленького Христа. Я повиновалась не религиозному экстазу, не жажде исцеления от болезней. Мадонна была такая теплая, мягкая. К ней хотелось прийти, как приходят в хорошо протопленный дом после долгой холодной дороги. Только что испекли пироги, заварили чай, постелили постель, «время – ночь», стрелки часов ходят по кругу, и оконные рамы трещат от напора вьюги, но ничего уже не страшно.
Христофор, святой мученик огромного роста с песьей головой, на полиптихе Джованни Беллини – стройный красивый мужчина с ласковым взором. Он несет на плечах ангелоподобного ребенка, мягкого, розового, с прелестными ручками и ножками. Ребенок тих и задумчив, и Христофор тих и задумчив. Ребенок ухватился за Христофоровы волосы одновременно цепко и нежно. Вдвоем они переходят через опасный брод. Христофору тяжело. Ребенок мал, но вес его измеряется не килограммами, а мерой земных скорбей и мук, наполнивших его сердце. Христофор идет прямо, нежно заглядывая ребенку в глаза, и малыш все теснее и задумчивее прижимается к нему. Ребенок как будто не знает о своей неизмеримой тяжести, и Христофор смотрит на него с жалостью и любовью, желая только одного: забрать все печали, все муки, освободить ребенка от страшной ноши. Но во власти Христофора только одно – перенести маленького Иисуса на своих плечах – от одного берега до другого. И он несет.
Мадонна с младенцем на картине Альвизе Виварини. Младенец спит, положив правую ручку на животик. Так спят младенцы, как будто бы безмятежно. Глубоко, далеко отсюда. Мадонна смотрит на него, сама еще девочка, вся будущая жизнь для нее – еще тайна. Она ничего не знает, не может, только смотрит на ребенка, как смотрят все матери на новорожденных, еще не понимая, что им показали чудо и это чудо добыто из них самих. Он спит. Она смотрит. Он спит. Она смотрит. Он спит, и ему снятся земные простые сны: не ангельское пение, не райские сады, не камни, превращенные в хлеб, не дьявольский шепот в пустыне, не дух, витающий над водой. Ему снится, как мычит корова, как пахнет сено, как течет молоко из материнской груди, и скоро-скоро зашевелит он губами, причмокнет, всплакнет в своем теплом сне: где же мама. Мадонна – молодая, золотоволосая, радостная – прошепчет ему что-то нежное, глупое. А может быть, молча засунет темно-розовый сосок в жадно открытый ротик. Зачем что-то говорить, когда они еще едины. Ребенок пососет, разомкнет губы, отвалится от груди, закроет глаза, задышит медленно, тихо, почти неслышно. Он спит. Она смотрит. Пусть так будет всегда.
Грузия монастырями похожа на Грецию.
Сегодня ездили в Мцхету, и чуть дальше от туристических троп стоит женский монастырь, главная церковь девятого века, внутри монастыря – гранатовый сад, две коровы, кошки. Пускают всех желающих. Нам открыла ворота какая-то женщина, она несла туда пожертвование – яйца в корзине.
Мы вошли вместе с ней. Маленькая черная монахиня, наверное моя ровесница, некрасивая, но с поразительными глазами, полными нежности и сострадания, и еще детского, как у Веры и у Сони. Голос медленный, как река. Красивый. Певучий. Она обрадовалась, когда увидела девочек. Стала показывать им сад и корову, позвала собаку, черную, маленькую, как она сама. Потом рассказывала нам про современные фрески в монастыре, художника, который расписывал своды. Я заказала обедню и сорокоуст за здравие и упокой. Она прочитала при мне все имена, приписав, как правильно произносится каждое имя. За поминание в монастыре не берут денег.
Она с нежностью смотрела, как девочки бегают по саду. Моя племянница Маша сделала фуэте.
– Балерина? – спросила меня о ней монахиня с какой-то грустью и восхищением. – Красивая, хорошая девочка.
Ей нравилось смотреть, как Маша танцует. И я подумала, что она, наверное, любит и музыку, и танцы.
Я попросила:
– Можно вас сфотографировать?
Она монахиня, нельзя. И тогда я спросила, чувствуя к ней огромную нежность:
– Можно вас обнять?
