Она быстро обняла меня сама.
У самых ворот я обернулась на прощание, монахиня стояла около церкви и смотрела на собаку, обе маленькие, черные. Когда я обернулась во второй раз, монахини уже не было. Только собака.
Мы приехали в Уреки. Магнитная пыль столбом над поселком, люди, коровы, квадроциклы, рынок с разноцветной всячиной по бокам дороги, постоялые дома, машины, трактиры. Из трактиров дым и музыка. Зашли в один. Деревянные столы, относительная тишина, если не считать доносящиеся извне напевы, официантка с грустным лицом, не знающая русского. Туалет на улице, за огородами, в огороде на бельевых веревках сушатся трусы – женские, мужские, детские. Стоят тазы с помидорами. Сидит глава семьи, курит. Принесли хачапури и кофе мне и детям. Харчо и хлеб – мужу. За соседним столом грузинская семья ест хинкали. Приятного аппетита вам – и вам. Кофе пах кофе, хачапури – сыром, творогом, хлебом, румяное, горячее. Над харчо сливовый пар. Сосредоточенно едим. Зашел мужчина, сын или зять хозяина кафе, прибавил громкость пультом, из невидимых закромов полилась музыка. Затем женщина, сноха или дочь, заменила грузинскую песню на свою, и у меня забилось сердце. Это была и моя сокровенная. Я ни разу не слышала ее играющей где-то еще, только у себя в наушниках. За день до приезда в Батуми я попросила мужа: «Послушай эту песню, она прекрасная».
Я сказала вслух: «Так не бывает или вот как бывает», – но про себя я сказала: «Спасибо».
Околоподъездная жизнь дома начинается так. По утрам на лавочках сидят скучающие дети: две-три девочки и неприкаянный мальчик восьми-десяти лет. Ближе к обеду выходят старики-мужчины – седоголовые или лысые, с бородой и без, в клетчатых рубашках, расстегнутых на груди. Между собой они не беседуют. Сидят, опустив головы, зажав между коленями трости. Внешнее их интересует мало. Ближе к вечеру их сменяет женсовет дома всех возрастов и темпераментов. Закипает густая, оживленная беседа и мигом обрывается, застигнутая очередным туристом, еще не отошедшим от моря и солнца. Вослед ему осуждающе молчат.
Ночью же стерегут дом – девицы семнадцати лет и юноши.
Между ними любовь, шепот, томление, соловьиные трели пусть и не льются песней, но неслышно осеняют их бдения. Одна девушка очень красива. Есть такие молодые грузинки, высокие, долгоногие, с длинной шеей, ключицами, нежным овалом лица, продолговатыми глазами, мягким ртом, мягкие черные волосы вьются волнами. Она их перекидывает с одного плеча на другое снова и снова. Парень ее что-то смотрит в телефоне, изредка прикуривая с ее руки сигарету.
Коровы в Аджарии вездесущи. Совершают променад организованно, группами, или разбиваются по парам. Гуляют под эвкалиптами и платанами, заходят на детские площадки, лежат под сенью дерев, проходят по пешеходному мосту, наблюдают за игрой в футбол, пасутся мирно на заливных лугах, взбираются на горы. Медные, с коричневыми спинами, поджарые, компактные, ходят быстро, разгоняя хвостом пыль. Небрежно элегантны. На шее – чокеры с бубенчиками, цветные ленты вокруг головы. Наши же коровы превышают в размерах аджарских в разы, широки в боках и напоминают издали разгулявшихся нетрезвых женщин. Идут не по обочине дороги, а по центру, сбиваясь с шага, но не теряя достоинства, смахивая хвостом облепивших мух. Зовут их Ночками, Зорьками, Чернушками, Пестрянками, Белянками, Нюрками, Райками. Молоко их пахнет клевером.
Первый день в другом городе, другой стране всегда особенно длинный, растянутый во времени. Кажется, что впереди еще много таких же длинных дней, чтобы успеть всем насладиться. Но последний день наступает неожиданно быстро, и он тоже особенный: особенно короткий, прощальный.
На все вокруг, ставшее уже привычным, уже обжитым, смотришь, прощаясь, отрезая себя от города и город от себя. И, как через кривое зеркало, в коротком дне отражается тот первый, длинный. Он уже закончился и, значит, не закончится никогда.
Как-то давно мы отдыхали на Крите, и каждый раз, проходя мимо торговки воздушными шарами, покупали трехлетней дочери Вере лошадку. Как только Вера брала шарик, он выскальзывал из рук и мгновенно возносился в небо. Вера пронзительно плакала. Мы покупали другой шарик. Новая лошадка улетала в небо за своей предшественницей.
Всем лошадкам Вера давала одно и то же имя.
Я придумала историю: лошадки живут в неволе, Вера по одной высвобождает их из плена, и они возвращаются в свою страну.
