Они ни о чем не говорили между собой, звонили по своим телефонам, у обоих – древние модели «Нокиа», тяжелые для их старческих, почти бумажных рук. Им никто не отвечал, и они просто слушали посылаемые неведомо кем сигналы.
У нее были белые шелковые чулки и зеленые замшевые туфли цвета венецианской воды, много колец на пальцах, браслеты, светло-коричневое кашемировое пальто, давно не новое, опыленное временем ее молодости. Он же сидел, не снимая шляпы, закутавшись от старческого холода в широкий клетчатый шарф. Кофе они давно уже выпили, сидели перед пустыми чашками в бездумном оцепенении. «Бар под часами», где они назначили друг другу свидание, – знаменитое место встречи в Венеции. Вот они встретились, но им было нечего сказать друг другу. Может быть, они увидели друг друга и поняли, что не нужно ничего рассказывать, все и так ясно, жизнь прошла, и они прожили ее не вместе.
А может быть, они решили просто выпить кофе и долго собирались перед выходом: она натягивала чулки артритными пальцами, он повязывал шарф, все медленно, через силу. Вот, пришли, сели, два кофе, пожалуйста. Что-то еще, синьора? Нет, спасибо, больше ничего.
Почти каждый день мы проходили мимо верфи Сан Тровазо с выставленными, словно на витрину, гондолами. Круглые шляпы гондольеров, вывешенные на деревянной изгороди, вызывали у туристов умиление. В сумерках же оливково-серые постройки на верфи становились бледно-синими, как и все вокруг; и верфь, оставшаяся без присмотра туристических глаз, больше не служила гондолам колыбелью. Гондолы стояли на подставках средневековыми пуленами, задрав носы, и смотрели, как морской дух снимает их со своих ног и уходит, оставляя ни с чем.
В церкви Сан-Тровазо шла репетиция. Две женщины, ничем не приметные внешне, пели под управлением маленького лысого дирижера. Голоса их, высокие и бестелесные, летали по церкви, как нежнокрылые ангелы на потолочных росписях Тьеполо. Органист сидел к ним спиной, за пультом органа, и по его торжественной спине плыли прозрачные солнечные рыбки. Дирижер мановением руки останавливал пение, органист оборачивался, и все четверо вступали в оживленный быстрый разговор. Казалось, что они обсуждают, какую лучше рыбу приготовить на ужин. Окончив беседу, органист снова поворачивался к миру спиной, женщины склоняли над нотами головы, дирижер осторожно, словно гладя ребенка по макушке, проводил ладонью по воздуху, и ангелы, освободившись от потолочного пленения, слетались вместе и сцеплялись крылами.
От «Галереи Академии» мы спустились по одноименному мосту и зашли в табачную лавку купить открытки и марки. Табачник взвесил письмо на маленьких красных весах и выдал четыре марки: две прямоугольные длинные и две квадратные.
– Синий ящик для открыток, а красный – для писем, через мост вниз, вон там, – показал он нам, почти высунувшись всем телом из-за прилавка.
Я написала на открытке с гондолой короткую записку своим дочкам, послание в будущее, с надеждой, что через много лет они, уже совсем взрослые, прочитают про солнечное воскресенье в Венеции, вспомнят, что им было два и четыре года, табачный запах открытки и еще что-то свое, неизвестное мне сейчас.
От табачной лавки через лабиринт венецианских улиц мы вышли на кампо Санто Стефано. Компания женщин в черных пальто меланхолично обедала на почти пустой площади. Одна женщина, самая красивая, что-то рассказывала сладким, словно пропитанным ликером, голосом. Вся седая, с бесчисленными браслетами на запястьях.
Мы прошли мимо них, мимо запахов еды и счастья, свернули в очередной проулок с бесконечными магазинными витринами и зашли в остерию, так любимую нами с прошлого года. Она была совсем пустой, обеденное время закончилось, и официант с поваром жадно ели, почти не разговаривая. Повар читал газету. Наступил полумрак, над столами тускло горели желтые лампы, окруженные белыми кружевными юбками абажура, словно бабочки, распустившие крылья над чашечкой цветка.
Церковь Сан-Джакомо-дель-Орио, малиново-розовая днем, вечером уходит в сумерки всем своим цветом. Вокруг нее площадь с ресторанами, столы внутри и на улице. В остерии заходят поговорить, выпить бокал красного вина, белого вина, апероля шприца, перекусить бутербродом с засохшей треской. За столами сидят туристы, им несут пасту и пиццу, они зачарованно заглядывают в тарелки, закуривают сигарету, откидываются на стулья, смотрят на все, что вокруг. А вокруг много людей: студенты, старики, дети, родители. Голоса, голоса, голоса. Легкие звоны вилок и ножей о тарелки, тяжелый звон колоколов. Дети ездят на самокатах, играют с мячом, спорят, смеются, ссорятся, плачут, снова смеются. Три девочки сидят спиной к церкви, одни, в синей тьме, и над ними, как пар над кастрюлей, поднимается гул голосов и наполняет небо.
