Раскинув руки в стороны в поисках стен или хотя бы выхода, я сделала маленький шажок вперед. Темнота плотно шалью обняла мои плечи, стекая по спине каплями пота. Отчего-то стало жутко до судорог в пальцах ног. Я переступила с ноги на ногу и сделала следующий шаг. Босые ступни ощущали холод камня, но я упрямо твердила себе, что будучи хорошо подшофе просто не помню, какой пол в съемной Наташкиной квартире.
«Наверное, плитка», – кивнула сама себе и двинулась дальше.
«Ну да, ну да, – криво усмехнулся мой цинизм. – Утешайся этой мыслью. Главное, чтоб ее не выбили на твоей могильной плите».
«Заткнись!» – отмахнулась я.
«А ты нас не затыкай, нам в тишине офигеть как страшно!» – раздался хор голосов в моей голове.
«Ну, началось! Давненько я сама с собой не разговаривала. И откуда вы только повылазили!» – вслух застонала я.
«А мы и не уходили никуда, дорогуша. Так, сублимировали в творчество до поры до времени…» – томным голосом протянула моя внутренняя стера, проводя рукой по позвоночнику. Мерзким слизнем по позвоночнику пополз ужас.
«Я сошла с ума!» – судорожно втянув в себя воздух, прошептала я, сжимая голову ладонями.
– Что здесь происходит? – вопрос завяз в темноте, а тишина зловредно хмыкнула.
Скривившись от трусости в собственном голосе, я выпрямилась и в бешенстве от собственной слабости выкрикнула громко и зло:
– Какого черта здесь происходит? – и замерла в ожидании Наташкиных воплей, мол, какого ёжика я ору посреди ночи.
Дит… Дит… Дит… раздалось в ответ и я похолодела от дикой волны ужаса, окатившей меня от макушки до пят.
«Похитили, замуровали, похоронили заживо!» – визжали мысли, перебивая друг друга, суетясь и пинаясь. В висках застучали молоточки, в глазах потемнело, и впервые в жизни я сдалась на волю истерики и завизжала. Дикий утробный визг рвался из солнечного сплетения, спотыкался о ребра, путался в легких, царапал гортань и вырывался сквозь плотно замкнутые губы. Я упала на колени и обхватила себя руками. Вой не прекращался, то источаясь до ультразвука, превращаясь в рев дикого зверя.
Оранжевые всполохи мелькали перед глазами, обжигая сетчатку и вызывая слезы. Захлебываясь отчаянным рёвом, я стонала до икоты, подвывала диким волком, отчаянно жалея себя, не понимая, что происходит. За что … И как… И где…
«Не дело это слёзы лить. Да и не звала я тебя к себе. Сама пришла, а теперь ревёшь белугой!» – скрипучий бабушкин голос раздался в темноте, отразился от тишины и ударил в уши горячей кровью.
«Б-ба-а… – проблеяла я, стараясь подавить собственный вой. Запихнув кулак в рот, я попыталась заткнуть крик, рвущийся наружу.
«Что ба? Ну ба… И дальше что? Двадцать лет назад отвадила тебя от башни дурынду неугомонную, так ты сейчас притащилась и воешь сидишь посреди залы», – бабулин голос гудел в ушах, молоточками отстукивая дробный танец в разбухших от напряжения висках.
«Б-ба-б-буля… Ничего н-не поним-маю-у-у-у-…» – запричитала я, размазывая слезы по щекам.
«Где, где… Да уж не в Караганде… – голос подобрел и вздохнул как раньше, когда я прибегала с бабушке со своими детскими горестями, а она дула на разбитую коленку и приговаривала: «У кошки заболи, у собачки заболи, а у внученьки моей заживи».
«Покажись, а?» – заскулила я, вновь обнимая себя за плечи, в очередной попытке успокоиться.
«Нельзя, внученька, – строго оборвала меня бабушка. – Нельзя… Время мое еще не пришло. Призвали меня ненадолго, чтобы тебя, неразумную, назад вернуть».
«Кто? Зачем? – истерика вымотала до боли в сердце, отступила в пятки и меня начало морозить. – Подожди, куда вернуть-то? Я вообще где? – всхлипнув в последний раз, я завертела головой, пытаясь и бабулю разглядеть в кромешной тьме, и оглядеться по возможности. – Я домо-ой хо-о-чу-у», – вновь заскулила.
«Рано тебе домой, внученька. Путь не пройден. Прореха не залатана. Возвращаться тебе надо. Драконы твои без тебя и солара твоего долго не выстоят супротив первородного. Погибнут без помощи твоей», – бабушка сочувственно вздохнула и мне показалось, что теплая рука коснулась моих волос.
«К-ка-кие драконы. Ба, ты чего?» – выдохнула я изумленно и в то же мгновение в солнечном сплетение вспыхнула острая боль, разрывая тело напополам. Застонав, я прижала руки к груди и не сразу поняла, что они прикоснулись к чему-то влажному и горячему.
«Синенький помер… Хороший был, воду любил, дождиками ведал, ручейками да речушками», – в бабулином голосе прозвучала неподдельная печаль, а меня как обухом по голове ударило: синий погиб. А фиолетовый умер на моих глазах, а оранжевый догорал остатками силы. А… А я здесь. А они там… Без меня.
Память услужливо развернула передо мной картину забытого прошлого.
«Наташка… Черт, она ж одна осталась! И как отсюда выбираться? Если это не сон…» – с трудом разогнула исковерканное непреходящей болью тело и попыталась подняться.
«Ну, вот и ладною вот и умница, внученька моя, – темнота не позволяла увидеть но я знала: бабуля улыбается, а в ее выцветших голубых глазах плещутся маленькими золотыми искорками солнечные зайчики.
