Кроме прочего, к её чёрному одеянию прилагалась прямая, устремлённая, однако колышущаяся и естественная грация персоны, которая странным образом не волнуется, как выглядит. Она просто переливалась из одного фрагмента пространства в другое, не смущаясь грязной брусчатки с гуляющими по ней курами, царства шляп, бород и усов, воняющих навозом хуторских телег, возвышающихся на рынке гор свёклы и картофеля…
Господи, я рассказываю и чувствую этот запах: чернозём, листья, травы. Тогда этот запах казался знаком первобытной отсталости, примитива, и только после тюрьмы я понял, что именно так, бесценно пахнет жизнь. Несравнимо с запахом оружия или арестантских матрасов.
Так вот, я бежал рядом с ней по ступенькам лестницы и дальше по мостовой, бормоча что-то вроде «Подождите, я правда другой, ведь вы же всё-таки именно меня поджидали». Она остановилась и без особенной охоты протянула мне руку: Тея. Ладонь была подана для рукопожатия, но за пределами футбольного поля моя реакция часто притуплялась, и я совершал нелепости и зачем-то попытался поцеловать руку, но Тея резко вывернулась. «Я идиот», — сказал я быстро.
Гм, сказала она, встряхивая кистью, а я уж подумала, что и правда ошиблась. В чём, спросил я. Не в чём, а в ком, ответила она. Я всю игру наблюдала за голкиперами — так ведь ваша роль называется? — и мне показалось, что они какие-то надломленные. Что? Ну как что, вот вы стоите, стуча ботинком о столб ворот, будто выбиваете застрявшую меж шипами грязь, а на самом деле скучаете и тоскуете от бездеятельности, потому что игра ваша в самом деле довольно медленная; вы напеваете, согреваясь; вы отделены от всех прочих играющих, вроде бы свой, но совершенно другой — верно?
Я остолбенел и молчал, месмеризированный этим сеансом чтения моих мыслей. Мы стояли у поворота к церкви Святого Мартина, и мимо нас проходили люди. До меня наконец дошло, что на Тее нет ни шляпы, ни платка, каковые были у всех женщин, и поэтому многие смотрят на неё с недоумением, как на американку. Кто вы, откуда?
Тут надо с сожалением заметить, что ещё с гимназии я усвоил особый покровительственный и благожелательный тон, когда говорил с девушками. Мне нравилось быть этаким ласковым хозяином. Будучи особенным, играя в модную игру футбол и мысля её как средство объединения разных человеков, я решил, что нуждаюсь в одном лишь типаже — подруге-оруженосице. Всех, кого я ни встречал, мерял одной меркой, втайне считая, что все женщины примерно одинаковы. Внешний облик, физическое тело мешали мне отделять от вымышленного мною образа каждый отдельный ум и личность. Это было стыдно, и это обрушилось на Тею.
Смените-ка тон, сказала она, я же вижу, что вы справитесь — тогда, может быть, я и расскажу вам кое-что. Как я уже упоминал, я был несколько туп, но чуток и не потерял чувствительность, когда незнакомая девушка стала мне унизительно выговаривать. Я почувствовал, что происходит что-то важное, смирился и, идучи с Теей по прямой по брусчатке и вздрагивая от грохота проезжающих в метре от нас телег, рассказал, как очутился здесь, по эту сторону Карпат.
Тея слушала с интересом. А я не американка, сказала она в ответ. Я русская, из Шенкурска — знаете, где это? Самый юг Архангелогородщины, старообрядческий край, и меня назвали по святцам, как бабка потребовала, — Феофанией.
Выяснилось, что это была последняя жертва старой вере от её отца, который вскоре уехал от своей общины вниз по Ваге. У него были лесозаводы, и он разлюбил всё это древлее благочестие. «Мечтал, чтобы я выучилась лучше него, — сказала в тот раз Тея. — Сначала позвал англичанку, и она нас с братьями учила. Мы её дразнили: „Мисс Валентай, вниз полетай“, а она подплакивала, потому что считала это проявлением ласковости. А после гимназии отец отправил меня в Лондон учиться естествознанию, у его фирмы там представитель был…»
А может, она это и позже рассказывала. Всё смешалось, знаете…
Так или иначе, Тея выучилась в университете и перебралась в Париж. После первой революции она вернулась, но у власти оказались большевики, и пришлось ехать обратно, так как фабрикантов от мала до велика начали арестовывать. В Париж отправилась вся семья. Лесозаводы прикарманили красные, деньги спасти не удалось, и отец нанялся инженером на водную станцию…
Да, это она рассказала позже. На первой встрече Тея не вдавалась в подробности, поскольку спешила. «Мать и так всегда плакала по утерянному древлему благочестию, — впервые за прогулку улыбнулась она, — а после встречи в Париже совсем не смогла со мной разговаривать. Ну я переживала, переживала, и теперь работаю я здесь, в интернате».
Я сразу понял, о каком интернате речь. Можно было догадаться. У самой станции, скрытый от пассажиров вишнями и яблонями, стоял белёный двухэтажный дом — вытянутый, о двух входах. Пасека, крошечное поле для работы воспитанниц на земле, гимнастические снаряды.
