В конторе у Вальницкого и в «Соколе» все подозревали интернат в чём-то нехорошем. Там учились девочки из бедных семей, бесплатно, а все их расходы оплачивала странная пожилая женщина, которую я видел однажды проезжающей в дрожках — запомнил её округлый, горделиво приподнятый подбородок. Согласно одним слухам, ей жертвовали деньги американские суфражистки, симпатизирующие революции. Согласно другим, интернату помогала лично жена президента Масарика. Пожилую даму называли Бабушкой.
Все эти сложности пронеслись в моём сознании, и мышцы лица, видимо, сложили скептическую гримасу. «О да, я вижу, вы наслышаны, — произнесла Тея. Мы достигли вокзальной площади. — Давайте я вам сразу скажу, что Бабушка безвредна и все эти слухи, что она воспитанниц заставляет молиться Карлу Марксу, — это полная ерунда. Нам едва разрешили учить на русском. За нами пристально следят».
«Не знаю почему, — ответил я, — но мне совершенно не верится, что ваша Бабушка — просто благотворительница и приехала сюда, на эту спорную землю, безо всякой затеи». «Ф-ф-ф-фи, — просвистала Тея, — во-первых, это не моя бабушка, а во-вторых, давайте я вам всё расскажу, только не сейчас — сейчас я должна отпустить Наталью Романовну, которая и так лишний час ждёт в интернате».
