Задумавшись на минуту, Вилли вспомнил, что одного из ветеранов войны, которых опекали наци, прооперировал доктор из штутгартской клиники. Он удалил ветерану разросшуюся опухоль с лица за полцены. Так что, Ханс, сказал Вилли, я могу похлопотать за тебя, а ты давай, доставай деньги и радуйся, что избавишься от старого носа!
Придавленный чертовщиной с опухолью, я в тот же день получил последнее письмо от Хильды. Её рукой словно водили эринии, задумавшие отправить меня на тот свет.
Хильда писала: отца и Фридриха расстреляли через неделю после ареста, и она это знала, но не хотела доводить меня до самоубийства, а мать и Катарина высланы в Сибирь, но неизвестно куда — весточек от них нет. Анна живёт у Фишеров. Колонисты в опале, и их арестовывают всё чаще. Несколько сотен немцев поехали в Москву протестовать, чтобы им разрешили уехать на родину, но их разогнали и заставили вернуться в колонии. Она, Хильда, устала перевязывать раненых и отправляет это письмо из Маяков с тем, чтобы ночью пересечь Днестр и навсегда исчезнуть из страны, где ей удавалось жить как хотелось.
Следующий день я провёл на кладбище. Община Биркаха определила место для погоста прямо на вершине холма, откуда было удобно кричать. Вопли растворялись в ветре, как будто ничего и не было и никто ничего не слышал. Ночи стояли тёплые и светлые, близилось солнцестояние. Рассвет рассёк мне душу надвое, и я встретил его на траве меж надгробий, вцепившись ногтями в землю и подставив ей левую щёку, поскольку, если лежать на правой, болел нос.
Утром вместе с чудовищным голодом явился Вилли. Мартин рассказал ему об эриниях. Бестактность Вилли превосходила глубиной мировой океан, но иногда он всё же обнаруживал способность сопереживать. Он не стал ничего говорить и просто вытащил из кармана смявшийся листок: «Вот имя и адрес. Я уговорил его сделать операцию за полцены».
Погодите… Слышите шуршание? Плёнка кончается. Я хотел разделаться с Хоэнхаймом быстрее, но, как видите, влип.
Если коротко, то хирург слегка усёк мой нос и подровнял его левое крыло. Доктор оказался мыслителем и резонёром.
«Великолепно, — бормотал он, накрывая ноздрю саркофагом из марли, — великолепно, что вы не довели дело до риноэктомии. Протезирование носа — искусство, которое приводит к успеху только при определённом везении. Хотя, глядя на скорость, с которой развивается медицина, я предположу, что через двадцать лет можно будет протезировать любую часть тела. На нашем веку мы увидим протезирование чего угодно, почти что любой живой и неживой материи… Ну-ка покрутите головой». Я покрутил, саркофаг держался.
«Если бы всё было так просто, — прогугнил я, — то люди протезировали бы бога и исправили всё, что он попускает. Но мы не способны избавиться даже от поноса или кошмаров, которые нас преследуют. Если человек страдает от навязчивых картин из прошлого, то не сможет от них избавиться, даже если протезирует самого себя».
Доктор стащил с ушей маску. «Это вы верно подметили. Будущее приближается как солдат: то перебежкой, то по-пластунски. Физики назвали бы такое движение зигзагообразным. Но с чего вы взяли, что невозможно протезировать память?»
Что вам сказать, я всегда был чрезвычайно глуп и самонадеян, но каким-то животным чутьём распознавал возможности, которые ни в коем случае нельзя упускать. Так было и в тот день.
После матча я мигом переоделся и вышел из раздевалки. Трибуны почернели. Ливень пролетел мгновенно как сон, но успел вымочить зрителей. Вереница ссутуленных спин утягивалась в арку, оставляя на скамейках мокрые газеты. У стены же маячила та самая фигура-единица.
Подхватив сумку и сменив победоносный шаг на более скромный, однако всё равно горделивый и уверенный, я запрыгнул на верхний ряд. Молодая женщина, луноликая, бледная, в чёрном платье — но не глухом монашеском, а свободном, чрезвычайно простом, без оборок, смотрела на меня безо всякого стеснения, и мне стало неловко. Я понял, что не знаю ни зачем иду к ней, ни на каком языке собираюсь вести разговор.
От этого я растерялся, вспомнил почему-то Межерицкую и вдруг чуть развязно, как бы издалека обратился к незнакомке. Что-то в её чертах подсказало, что лучше по-русски. Не помню, что я сказал, но помню нелепое превосходство в голосе и её ответ. Я приняла вас за другого там, на поле, — сказала она тоже по-русски, хотя и грассируя, — так что простите, — и быстро пошла к арке.
Погодите, постойте, спотыкаясь, побежал за нею я. Прошли секунды, а надо мной уже властвовал исходивший от неё аромат непохожести, чего-то этакого — а я был падок на противоположное тому, во что рядятся все. Впрочем, вы уже поняли.
