Мир, исторгший меня, уплотнился, сжался и обрёл цельность. Я успокаивался. Мнемосинтез действовал. Боль поутихла. Заполнение зияющих пустот создало почву, на которую можно было встать хотя бы одной ногой. Установилось пусть дрожащее, но всё же равновесие.
Я чуть лучше научился сходиться с людьми. Меня, кажется, полюбили студенты, так как, не особенно боготворя свой предмет, я объяснял почвоведение чётко, кратко и как бы с высоты всей органической химии. Затем я едва не женился. О, это была история…
Отец Иоахима держал адвокатскую контору, занимавшуюся тяжбами насчёт недвижимости. Такой, знаете, герр Строгость с поджатыми губами. И когда его младшая дочь, сестра Иоахима, рисовавшая с восьми лет геометрические фигуры сразу в нескольких плоскостях, заявила, что хочет учиться на архитектора, её долго отговаривали. Иоахим, разумеется, поддерживал. Моего друга тошнило от разговоров о бюро, куда берут только своих, и о том, что архитектор с сигаретой в зубах и в выглаженном женой костюме есть единственный способный к выживанию вид профессионала, а незнатную вюртембергскую девочку не подпустят даже к экзаменам…
Меж тем Соня молилась на квартал Вейссенхоф с домами Корбюзье, Жаннере, Гропиуса и Беренса. Кажется, она даже ходила на закладку самого первого здания. Когда мы познакомились, я понял, что она бесконечно готова болтать о лаконизме и свободе форм, использовании света. Всё, что она рисовала сама, было созвучно некоей мудрой простоте. Впрочем, я необъективен…
Так или иначе, когда Соня закончила обучение, наци стали душить архитектуру. Каждому бюро надлежало либо проектировать каменные склепы ведомств, либо бесконечно размножать старую добрую Германию, какой её себе представляли эти короли отребья.
Изнервничавшаяся Соня вернулась на лето в Штутгарт, и, собственно, тогда Иоахим нас и познакомил. Не посетив ни разу Берлин, я не догадывался, как легко там завязываются связи — даже в последние годы, когда часть дансингов была прикрыта, дегенеративные выставки запрещены, а за эротические фотокарточки сажали за решётку. Соня пропевала своим тонким голосочком удивительно интимные подробности своей жизни.
По радио объявили о вероломном нападении поляков и превентивном ударе германских войск. Нам объявили войну Англия и Франция. Мы отправились гулять по плинингенским холмам, и Соня тревожилась, что с их курса вынуждены были отчислиться еврейские студенты, а теперь, с началом войны, ненависть ко всем маркированным как «чужие» будет разгораться ещё быстрее.
Мы виделись на каждых её каникулах, и Соню, наверное, в некоторой степени подкупало, что господин на десять лет старше, да ещё и доктор, совершенно откровенен с ней, делится своими идеями о мнемосинтезе и так далее.
Близился мой тридцать пятый день рожденья. Я намеревался попробовать создать то, чего лишился, — семью. Табличка у входа в дом «Доктор Бейтельсбахер» не только выглядела солидно, но и отражала положительное изменение моего дохода. К тому же, став доктором, я наконец получил гражданство. Либидо было испытано мною в нескольких мимолётных связях, и я полагал, что могу быть и другом, и не разочаровывать по части мужской доблести. Бог мой, как смешно это рассказывать…
После лета прогулок и лёгкой увлечённости мы переписывались всю осень. Затем Соня приехала к нам на Рождество с известием, что её взяли чертёжницей в некую фирму, проекты которой совпадали с её вкусами. Мы ездили гулять на хоэнхаймские холмы, и там я наконец рассказал и о Розенфельде, и вообще всё. Соня слушала и спрашивала. О, как это было много! Одно лишь внимание казалось признанием в близости! Затем мы снова переписывались, и в конце концов в июне я не вытерпел и приехал к ней в Берлин.
В летнем Берлине из кладки тротуаров вываливались камешки, а на нагревающихся за день балконах, под солнцем безнадёжно увядали подставленные солнцу ноготки и гортензии. Уличная пыль иссушала гортань, после чего вечерний стакан воды казался ангельским блаженством.
Продравшись сквозь суету к квартире Сони, я увидел, как она мгновенно и без слов всё поняла, выскользнула на лестницу и объяснила прямо (восхитительная), что я слишком серьёзен, и это её немного пугает, и хотя она очень сопереживает мне и ценит мою дружбу (дружбу), но вряд ли в ближайшее время хочет отвлекаться на что-то помимо профессии, и, кстати, её вовлекли в первый проект, завтра мы можем пообедать у её конторы (адрес), и тогда она сможет рассказать подробнее.
