«Да, но подождите… Критическим разумом, как стирающей резинкой, можно стереть себя самого со всеми мечтами, воспоминаниями и верой. Получается то же самое, что слепить нового себя. Но эдак можно творить свою новую личность каждое утро и в конце концов сойти с ума».
«Верно, но тут два пути. Первый — это принять всё таким, как оно устроено. Встраиваться, подыгрывать и стяжать, удовлетворяя своё самолюбие. Второй — помышлять о том, как улучшить мир, и претворять это в жизнь. И если вы посвящаете себя второму, значит, не боитесь меняться, и тогда сотворение нового себя может даже захватывать».
Хасидские мальчики допели свои гимны, и нас нагнало облако велосипедистов, препоясанных лентами с надписями на иврите. Мы прижались к дверям лавки тканей Менделевича. За лентами ехали обычные велосипеды, на которых сидели мужчины в сюртуках и пальто, некоторые с гусями под мышкой, некоторые со скрипками.
«Глядя на то, с какой скоростью претворяются ваши идеалы, — продолжил я, когда мы отправились скитаться дальше, — мне вроде бы и хочется к ним присоединиться, но проще сыграть свою игру внутри имеющегося устройства — а то так помереть можно, не увидев дела рук своих».
«Лучше умереть, размышляя, чем достичь того немногого, что тебе позволили достичь, заперев глаза и уши!»
С неба полетел противный мокрый снег, и мы спрятались под навесом в парке. «Знаете что, — отдышавшись, сказала Тея, — если вы такой твердолобый, то я с удовольствием познакомлю вас с Бабушкой. Она прибывает на неделе. Бабушка не большой теоретик, но великий практик и переубедит вас…»
Я саркастически покачал головой, но в четверг после конторской службы пришёл к интернату. Ворота были распахнуты. В сенях покачивались на сквозняке рождественские бумажные ангелы. Девочки бегали туда-сюда, их нарядили в белые передники, они были розовы и шептались. Я позвал одну и спросил, где найти Феофанию Фёдоровну. Тш-ш-ш, чуть присела девочка, она отдыхает. Но за её спиной тут же возникла откуда-то сбоку Тея, чуть поклонилась мне и позвала жестом за собой.
Бабушка сидела за чаем в отведённой ей комнате. Рукопожатие её оказалось твёрдым, а седые волосы были стянуты в очень тугой пучок, напоминающий улитку. Голос, напротив, был тонким и взволнованно-пастырским.
«Вот, — молвила Тея, — привела вам нигилиста: не верит, что люди друг дружку не переубивают, если останутся без присмотра полиции». — «А что, правильно не верит, — сказала Бабушка, — без подготовки-то ведь точно переубивают. Надо долго учить, растолковывать. Это в квартирах понимают, а в избах не очень. На войне тоже понимают. Вот Нестор Иванович Махно быстро порядок в Гуляй-поле наладил и всё разъяснил. А Петр Алексеевич Кропоткин писал много и доходчиво, однако народа не понимал. Ленин же, напротив, понимал слишком хорошо и через два месяца после того, как написал „Государство и революцию“ — анархистскую, между прочим, прокламацию о кончине государства, — установил тиранию. Советский его Союз наследует империи, только без царя…»
Тея разлила по чашкам чай, и мы проговорили с час. Бабушка рассказывала, как проповедовала богомолкам, убийцам и крестьянам. Мол, сначала каждый двор обойди и только потом учи всех вместе объединяться.
Наконец голос её ослаб. Передо мной сидела, прикрыв глаза, очень и очень почтенная дама.
«Самое трудное, — почти уже бормотала она, — это сжиться с мыслью, сколь длинна дорога. А длинна она оттого, что нужно бесконечно готовить почву. Глупо считать врагами только капитализм с империализмом. Гораздо сильнее национальное помешательство и угнетение чужеземцев, которое внушено каждому из нас низменными биологическими чувствами. Так что готовьтесь, дети, к нескончаемому пути…»
Большее Бабушка сообщить не успела, так как начала дремать прямо над чашкой. Тея взяла её под руку, помогла встать и отвела к тахте. Я откланялся.
«Ну что ж?» — спросила Тея, когда мы встретились назавтра. «Чёрт разберёт, — ответил я, — вот она агитировала крестьян поодиночке, а толку? Революцию сделали рабочие, потому что были заперты на одном заводе, и передавали друг другу листовки, и заражались идеями, как испанкой».
«Что же это, — усмехнулась она, — теперь землепашцев не пропагандировать? Так мы никогда самоуправления не построим». Я рассердился: «Господи, да вы хоть агитировали кого-нибудь из простых людей хотя бы в своём Париже? Вот в Добровольческой нашей армии я таких людоедов насмотрелся, что они сами с собой не договорятся, не то что с соседом и уж точно не с ассамблеей народных представителей».
