Из гостевой комнаты вышла Тея. В первый раз я увидел её лицо, залитое слезами. Она была будто бы не своя, как автомат, но потом немного пришла в себя и сказала: «Пойдём к ней».
Бабушка лежала на высокой кровати. На лбу её блестели крапины пота. Она находилась в сознании и смотрела в окно, где, к сожалению, было черным-черно. Некоторое время она молчала, а затем повернула к нам восковое лицо и прошелестела: «Долго спала… Снилось, что я в артели с другими ловлю рыбу на большом озере. И так мне стыдно перед всеми, что у всех счёт рыбы правильный, а у меня недостаёт».
«А хорошо, что с матерью любви не случилось, — уже ночью, раздеваясь, говорила Тея. — Раньше я мучалась-мучалась этим, а потом подумала, что похвалы от старших мне и вовсе не надо. Вредно ждать, что тебя похвалят, потому что тогда ты всё время стремишься хорошей казаться. А ласка — это другое дело. Ласка — что умственная, что сочувственная — мне от Бабушки досталась».
Наутро Бабушка не проснулась. Воскресенские созвали на похороны всю полунищую эмигрантскую Прагу. Знакомых не ожидалось, и сразу после того, как Тея поцеловала холодную руку усопшей, мы уехали.
Всё обрывками, знаете… Но приведи меня туда, на дорогу в Хвалы, я вам точно скажу, где какой камень лежит.
Так вот, смерть Бабушки облегчила жизнь русофилам. Они решили выпустить последний школьный класс и закрыть интернат. Деньги направлялись отныне на нужды их газет и типографии.
Тея металась как безумная в поисках помощи. Все партии и союзы качали головой и твердили, что прорусская пропаганда сейчас важнее, а воспитанниц примут обычные гимназии. Керенский на письмо не ответил, а из канцелярии Масарика прислали уведомление, что средствами теперь распоряжается Русское общество и им виднее.
Мы пробились к председателю Русского общества Петрику, и Петрик, уже явно наслышанный о просительнице, перегнулся через стол и спросил Тею: «Позвольте личный вопрос. Не думали ли вы отдохнуть от многолетнего педагогического труда? Подумать, к примеру, о родительских наслаждениях вашего с господином Ирой брака?»
Тея поднялась и вышла. Я нашёлся сказать только, что роспуск интерната для бедных губит репутацию всего русского дела. Петрик скривился и стал перечислять причины. Первым шло соображение, что детей из русских семей в обоих заведениях училось мало, потому что принципом набора был «дурной интернационализм». Спорить о чём-либо было бессмысленно, и я тоже ушёл.
Через месяц председатель по-отечески и оттого ещё более лицемерно напутствовал последних выпускниц интерната. Все обнимались с Теей и воспитательницами и плакали, а на следующий же день из здания вывезли мебель.
Тея вышла из ворот с чемоданом, я подхватил его, и мы молча направились ко мне на квартиру — жить, то воспаляясь любовью, то как брат с сестрой.
Вокруг бушевало чёрт знает что, несущее лишь разочарование, но камин по-прежнему грел, и мы часто сидели у его жерла, кормя огонь чурбачками и стараясь начертить на россыпях пепла своё будущее. Соседи, как и Петрик, считали нас супругами. Мы же искали, куда бежать.
Бабушки больше не существовало, и ужгородский интернат закрыли под таким же предлогом, как и мукачевский, несмотря на сопротивление родителей воспитанников и петиции от американских жертвовательниц. Учительницы разъехались, получив места в Хусте и Прешове. Футбол более не захватывал меня, и я отдал свои перчатки и форму одному из «соколов». Вместо меня «Слован» нашёл другого вратаря.
Тея вновь снеслась с парижскими безвластниками. Редакция «Дела труда» эмигрировала в Чикаго, так как анархистов стали преследовать, но несколько человек всё же остались во Франции. Они отвечали, что выживают с трудом и только что похоронили Махно, умершего от туберкулёза. Нас они призывали бороться на месте, в Подкарпатье, поскольку, по их мнению, здесь жило много русскоговорящих людей, не запуганных при этом тиранией большевиков. Но самое интересное, по мнению парижан, происходило в Испании, где началось наступление социалистов на капитализм и буржуазию.
В ответ Тея сообщала им здешние новости. Подкарпатье терзали схватки русофилов и украинофилов. Ненавистью заразились даже дети. Косые взгляды русских «соколов» и украинских «пластунов» друг на друга перешли в драки на задворках мебельной фабрики. Разбирательства учителей показали, что эта взаимная толкотня как бы не идейная, но все понимали, что драки начались именно что из-за национальных оскорблений.
Письма Теи были горьки, но наличествовавшую картину она ничуть не приукрашивала. Вокруг нас бродили одурманенные чужими идеями толпы, и приходилось уговаривать себя, чтобы продолжать хоть какие-то действия, кроме возлежаний у камина.
Я решил, что не позволю себе превосходства ни над кем и буду заботиться о том, чтобы наладить в Подкарпатье самоорганизацию людей для взаимной помощи. Для начала я попробовал замирить «соколов» с «пластунами» и позвал их на лекцию о социальной роли футбола. Тея услышала об этом и засмеялась: «Ты неисправим, всегда стоишь у зеркала и видишь только себя».
