«Нет, — сказала я, — не люблю, хотя была студенткой пединститута. Я хочу помочь вырасти новому человеку, и не только этому, — указала я на живот. — Я о детях, которые войдут в новый мир и будут его строить, как только всё это кончится. И если нас не убьют раньше, то начать преподавать им всё по-новому…»
«Подожди». Нэна отвела Аксю в их комнату и уложила спать на матрасе, бросив своё пальто поверх него. Затем вернулась: «Что ты говорила про шахматы?» Совершенно забыв происходившее ещё час назад, я, будто человек с карикатуры, которого ударили кувалдой по голове и он затараторил на неизвестном доселе языке, изложила то, о чём думала давно.
А думала так. Нас и правда ожидает пустыня. Предстоит расчищать руины Европы и строить всё заново, и дети здесь — это и личности, и материал. Глядя что на подсоветских детей, что на немецких, что на любых других, можно увидеть грехи старого образования и воспитания. Неспособность к трезвому суждению, поддающееся на разные искусы самолюбие, в том числе национальное, боязнь всего и всех, кто отличается от тебя и от массы, подобострастное отношение к опыту старших — всё это в совокупности воспитывает рабов: не большевиков или национал-социалистов, а рабов запертой клетки ума.
«Да, да, да, — кивала Нэна, всматриваясь в туман, ползущий с реки, — папа так и говорил: человеки — это колония микроорганизмов на камушке под названием Земля. Вроде плесени. И эта плесень забыла, что жить ей день, а потом засохнуть навсегда, но время тратит на войну за чужие идеи и миражи…»
«Шахматы! — вспомнила я. — Шахматы есть необходимое отвлечение. Вот я учу детей думать и примерять подуманное к жизни. Я плохо знаю, что такое демократия, но, кажется, это слово касается не столько выборов, сколько умения делать что-то вместе, спорить и при этом не унижать друг друга, а понимать, что диспут — это разновидность воздуха, им все дышат и он обогащает кровь. Шахматы есть идеальная находка, так как в них дети учатся просчитывать жизнь на несколько ходов вперёд, следить за соперником, понимать его мысли, чувства, хитрости».
«Я согласна, это похоже на моё, — схватила меня за руку Нэна. — То же яблочко, но другим боком. Ну что, сорвём? Нужно открыть школу». Она сидела, закинув ногу на ногу, величественная, с кудрями, стянутыми в узел на затылке.
Утром мы напали на отоспавшегося после работы Роста. Тот даже не стал спорить: лагерь нуждался в рабочих руках, и к нам прибывало всё больше русских беженцев с детьми. Нэна не спросила меня о животе, просто шепнула, что поможет и чтобы я не сомневалась насчёт нагрузки с учебными делами.
Столь же уверенно она поговорила и с немецким комендантом. Мы пришли втроём с Ростом, и он попробовал взять разговор в свои руки, но был мягко отодвинут Нэной. Каким же счастьем было найти подругу, которая думает как ты, да ещё и подхватила обломки тебя, когда ты рушилась как изваяние.
«Забота о пользе дела — на первом месте, — начала Нэна. — Невозможно оттащить детей от родителей, которые тяжко трудятся и мало отдыхают. От этого ухудшается качество труда, но такое положение можно изменить невеликими силами. Например, школой…» Немец согласился, и мы объясняли, что нужно: комнаты, столы, карандаши и так далее.
Комендант понимал, что капитуляция уже близка, и потому всё одобрил. Нам дали место, помогли достать грифельные доски и бумагу с карандашами. Нэна и Рост немного поссорились — он считал, что в школе должен преподаваться Закон Божий и что нужен христианский взгляд, но я поддержала её. Ни о каком равноправном взаимодействии личностей помыслить было нельзя, если мы бы поставили во главе религию. Нет, мы хотели свободную школу.
Тогда Рост предъявил аргумент посильнее: советских беженцев и староэмигрантов надлежало склеить в одно тело с помощью всеми принимаемых ценностей, и православная вера, или хотя бы почитание её, казалась тем клеем, который может крепко схватить разрозненные части. Тут я согласилась и уговорила Нэну не сопротивляться — нам было нельзя отталкивать от себя родителей, чья религиозность из-за бед и страданий раскалилась добела.
Школа открылась на новый год. Мы рассадили пугливых разновозрастных детей за столы. Сначала по трое, а старших на пол. Подсоветские шарахались от «европейцев». Те же поняли, что в сталинских школах учили какую-то другую историю и Рюрика с Владимиром Крестителем никто не знал, и стали заноситься. Подсоветские, унизившись, лезли в драку. Эмигрантские дети ещё и изъяснялись на старомодном языке, поэтому спустя неделю обе стороны относились друг к другу как к диковинным зверям.
Мы поняли, что не только друг друга, но и нас никто не слышит — а если и слышит, то не понимает. Нэна топнула ногой: «Придётся всё по слогам, как в детском саду!» Мы достали лист ватмана, немного краски, которой покрывались стены бараков, и вывели правила. Правила были тут же пронумерованы и предъявлены.
«Мы разные, но у нас одна родина.
Каждый из нас разный.
Ни у кого не может быть превосходства над другим.
Сначала мы внимательно слушаем собеседника, а потом говорим сами.
