Кем бы ни были родители, каждый из нас самостоятелен и не может подвергаться насмешкам, обвинениям.
Мнение каждого важно.
Мы всегда говорим правду и боремся с любой ложью, даже с незначительной.
Мы решаем вместе и договариваемся, а не приказываем.
Эти правила одинаковы и для девочек, и для мальчиков.
Мы учимся вместе, и у всех равное право голоса — каждая ученица и каждый ученик сами решают и выбирают то, что сами считают верным».
Оглядев расписанный ватман, я вышла на крыльцо и опустилась на ступеньки. Живот был уже тяжёл. Я поняла, что всё время инстинктивно подхватываю его рукой, будто он грозит упасть. Обычно, если мне становилось худо, ребёнок тотчас начинал пихаться, но теперь почему-то пребывал в покое. Захотелось всколыхнуть его во чреве, потормошить и заставить двигаться. Иначе страшно — вдруг пуповина перетянулась и он задохнулся. Черновой рядом не было, а Нэна была явно неопытна.
Вышел Рост и сел рядом, обнял за плечи. Я прижалась к нему и поняла, что он вздрагивает. Рост плакал, я даже не поверила. «Прости меня, я был не прав, а ты всё видела таким, каким оно было. Не знаю, как это уместить и совместить с верой, но если основываться на Новом Завете, Посланиях и святых отцах, то окажется, что всё это отношение к жёнам, матерям, сестрам и навязанные им, как в театрике, роли — всё это может быть пересмотрено. Христос проповедовал равенство, а последовавшие за его смертью руководители церкви выкрутили его учение так, как им было удобно… Мне неловко это говорить. Как будто я индус и предаю свою касту. Это совсем непривычно, но я вижу, что вы говорите с детьми честно, без околичностей и… Мне нужно больше времени обо всём этом думать…»
Теперь уже плакала я. Ведь я до тех пор не смогла привыкнуть, что могу быть права. К тому, что я сильна. К тому, что я значима. К тому, что не следует молчать, когда говорит уверенный мужчина. К тому, что Рост ради меня перекроил свои предубеждения и засомневался в незыблемых глыбах, на которых стоял, как Акрополь.
Это был день землетрясения. Как, знаешь, разламываются земные плиты, проваливаются в тартары постройки, которые возводили веками, и этому нельзя помешать. Я рыдала ещё и потому, что чуть-чуть бы, и всё — и Нэна не успела бы остановить меня на пути к реке. Теперь же я несла в себе ребёнка, как колыбель, и была готова сражаться за его существование.
Разъяснять классу правила оказалось долгим занятием. Мы толковали о них целую неделю, пока Рост печатал на шапирографе учебники. Зато дети вовлеклись в нашу игру глубже, чем мы сами. Это действительно была игра: делая вместе какую-то работу, в том числе внеклассную — например, помогая немощным старикам вместе с Ростом и Нэной, — они адресовались к правилам. Конечно, они продолжали ссориться из-за мелочей, но злобы и неприятия встречалось всё меньше.
Я будто бы летала, несмотря на торчащий живот и желание лежать ничком, не вставая, пока однажды на морозном, почти кровавом закате не отошли воды. Нэна провожала нас до самых дверей клиники. На прощание она обняла меня. «Что бы ни случилось, — шепнула она, — ты уже выиграла». Я обняла её так резко, что в моём неловком чреве что-то повернулось и дышать стало тяжело.
Нэна опустила меня на стул. Рост выкликнул врача, и врач велел вести роженицу в предродовую комнату. Рост пристально смотрел на меня, будто мы были знакомы три дня, а не года. Затем приблизился, погладил живот, и с минуту мы целовали друг друга до ссадин на губах. Затем случились кровать и забытье в тянущей боли.
Где-то в семь вечера начались схватки, а с одиннадцати — усилились. В клинике не топили, было холодно. Я сильно мёрзла, меня трясло. В предродовой стоял электрический камин, очень маленький. Перед этим камином с усиливающимися схватками, на этом чёртовом холоде я стояла на коленях и грела руки. Согревшись, впрочем, осталась в той же позе, потому что так было легче переносить боль и дышать.
Заканчивался январь, бомбили гору, и Нидерзахсенверфену тоже доставалось. Гул, жужжание на низком тоне, будто распевается шмель. Потом пауза, и кажется, что ты слышишь, как летит бомба, и — грохот стёкол, шатающиеся стены. Ночью взорвалось совсем близко, пол взметнулся, и окно полетело вниз. Осколки засыпали комнату, а я лежала на полу. Во мне мерцала одна мысль: родить, родить, не проиграть это важное сражение, вынести, родить.
Забежали медсёстры, схватили мои вещи и отвели в другую комнату. Я боялась уже не за себя, а за ребёнка. Налёт продолжался, но взрывалось уже где-то в стороне, и в полпятого я родила Лёву. Мальчика сначала дали, а потом забрали и повели меня в палату. Там было холодно и лежала ещё одна роженица. Из-под одеяла высовывались её башмачки из лакированной кожи, орехового колора со строчкой вдоль канта.
