Ночь, когда она умерла полностью

Рэне, дожидавшаяся меня в коридоре, уже не была такой серьезной, как при разговоре с детективом Кэллаганом. Она без лишних предисловий обняла меня и предприняла попытку повиснуть на моей шее, но я не дал ей этого сделать.

— Что это за концерты в кабинете незнакомых людей?

— Ну, брось. Не надо читать мне нотации. — Она насупилась. — Ты мог трепаться с этим Кэллаганом еще три часа, а я устала!

— Что ты вообще тут делаешь? Ты могла предупредить, что приедешь. Я бы забрал тебя из аэропорта.

— И уехал бы из города на целый день? Если ты работаешь в клинике по двенадцать часов, да еще и умудряешься держать ночной клуб?

Я надел плащ, который до этого времени держал в руках.

— Для тебя я бы нашел время. Так зачем ты приехала? По делам или просто в гости?

— Приехала забрать у твоего юриста кое-какие документы. Он ведь в городе, этот пройдоха Оливер? Он предлагал мне выслать документы по почте, представляешь? Я чуть с ума не сошла, когда услышала. А если бы они потерялись? И решила, что приеду, а заодно и тебя проведаю. Я ведь ни разу не была на твоей новой квартире! Подумать только, как давно мы не виделись!

— Помнится, в последний раз мы виделись незадолго до того, как я ее купил. Я ведь заезжал к вам на выходные, когда возвращался из Штатов в Мирквуд.

— Помню. Уф! Ты хотел заставить меня кататься на американских горках, хотя знаешь, что я их ненавижу с самого детства!

Мне было почти восемнадцать, когда я увидел Рэне впервые. Мама познакомилась с Джозефом, ее (Рэне) отцом и своим будущим мужем, то ли по Интернету, то ли через друзей, и пригласила его к нам в гости в Париж. Рэне была старше меня на два года, и к тому времени уже училась на факультете юриспруденции — разумеется, для того, чтобы потом начать работать в одной из юридических контор отца. Еще тогда меня удивило то, что она не похожа на Джозефа, а, как ни странно, напоминает лицом маму — даже цветом кожи, оттенком волос (и у мамы, и у Рэне были каштановые волосы с золотистым отливом) и цветом глаз (у Рэне они тоже были зелеными). Когда я увидел ее, то испытал доселе незнакомое мне чувство. Это не была влюбленность, которую до этого я испытывал не раз. Это было что-то… нехорошее. Сейчас я мог с уверенностью сказать, что это «нехорошее» чем-то напоминало то «нехорошее», что давным-давно, еще до моего рождения, испытывали мама и отец. И это что-то заставило их познакомиться, а потом и провести вместе ту ночь, через девять месяцев после которой я появился на свет.

«Нехорошее» следует держать в себе, думал я, пожирая Рэне глазами за завтраком, обедом и ужином, а по вечерам гуляя с ней по Парижу и представляя, что когда-нибудь возьму ее за руку, а, может, и обниму за талию. О том, что я мог позволить себе что-то большее, я не хотел даже думать. Она была такой красавицей, что я боялся к ней прикоснуться — ведь у нее в Штатах, разумеется, целая куча ухажеров, у этих ухажеров есть спортивные машины, они одеваются в сто раз лучше, чем я, прочитали в тысячу раз больше книг. А если дело дойдет до чего-то более «нехорошего», то я разочарую Рэне. Достаточно взглянуть мне в глаза для того, чтобы понять: мои отношения с девушками не заходили дальше поцелуев и объятий (и это при учете того, что мне уже почти восемнадцать!). А она уже знает толк в любви. И она даже могла бы меня чему-нибудь научить… но какой смысл думать об этом, если мне ничего не светит?

Рэне предпочитала строгую одежду и редко могла позволить себе открытые блузки или юбки выше колена, но я видел все, что мне нужно было видеть. Я смотрел на ее бедра каждый раз, когда открывал ей двери ресторана или кафе, старался смотреть не слишком откровенно и одновременно так, чтобы подольше помнить увиденное, и думал, что эти мысли сведут меня с ума, такими приятными и отвратительными одновременно они были. Ее фигура была далека от «идеала», который можно увидеть на подиумах или обложках журналов мод, но она казалась мне самой прекрасной на свете. Впрочем, своего мнения о далеких от «идеала» женщинах я не изменил до сих пор — они всегда казались мне на порядок красивее угловатых костлявых манекенщиц. Рэне носила высокий каблук, я удивлялся, как она держит равновесие, смотрел на ее ноги и думал, что так выглядели ноги Евы в Раю. Другого сравнения мне в голову не приходило.