Ночь, когда она умерла полностью

Тогда я и предположить не мог, что буквально через пару дней мои самые смелые фантазии станут реальностью. И уж точно не мог подумать, что мы оба помышляли о «нехорошем», более того — в похожем ключе. Рэне, которая до этого позволяла молодым людям разве что погладить себя по спине в знак того, что они к ней неравнодушны, смотрела на меня и думала в точности то, что я думал о ней. Конечно, до нее у меня было столько девушек, что и не перечесть — разве я захочу связываться с неопытной глупышкой? До меня она не встречала ни одного молодого человека, который прочитал бы столько литературы, да еще и на двух языках, который бы разделял ее интерес к театру, балету и живописи. И который — если не основной, то один из основных моментов — не пытается залезть под ее юбку, а просто идет рядом, слушает, что она говорит, и поддерживает разговор, так как это ему интересно. Ведь достаточно просто посмотреть на меня: на мою осанку, которая выгодно отличает меня от ее ссутулившихся поклонников, на мою походку, которую было глупо даже сравнивать с их ковылянием, на мое умение себя держать и на мои манеры… Да что там осанка, походка и манеры — можно было умереть от счастья, только взглянув в мои глаза. Много позже мы с Рэне вспоминали эту историю и не уставали потешаться над нашей наивностью.

Ни мама, ни Джозеф и понятия не имели, что на самом деле означали фразы «папа, мы поднимемся наверх, я помогу Вивиану с сочинением по английской литературе» и «мама, мы с Рэне пойдем прогуляться, я обещал показать ей развалины за городом, к обеду нас не ждите». Как водится, наш первый опыт одинаково разочаровал нас обоих. Последующие попытки имели шансы на успех, и, наверное, из этого что-то да получилось бы, но время летело быстро, и Рэне с отцом вернулись в Штаты. Она оставила мне на память медальон из дешевенького серебра с выгравированной на нем лисой, который я носил, не снимая, по сей день. Лиса пыталась поймать собственный хвост, делая сальто. Рэне знала, что я занимаюсь танцами, и попросила меня научить ее делать сальто. Поначалу у нее это не получалось, но от отца ей достался упрямый характер, а поэтому она добилась своего — что и запечатлела на медальоне. А на вопрос «почему именно лиса» ответ был очевидным: в благодарность за помощь с английской литературой (которую в школе я ненавидел лютой ненавистью) я учил Рэне французскому, и первым новым словом для нее было слово «лиса». Оно звучало почти как ее имя, и мне всегда казалось, что шубка лисы чем-то напоминает оттенок ее волос. Даже после того, как я увидел живую лису и понял, что это суждение далеко от истины, я продолжал верить в то, что где-то существуют лисы с подобным цветом меха.

Первые несколько недель после ее отъезда во мне жил страх того, что мы отдалимся друг от друга. Тем не менее, наши с Рэне отношения можно было охарактеризовать как отношения брата и сестры, причем довольно близкие отношения. Мы регулярно переписывались и перезванивались, а, когда позволяли дела, навещали друг друга. Теперь Рэне не была той двадцатилетней девочкой — она руководила одной из адвокатских контор отца и даже успела выйти замуж. И я тоже не был тем восемнадцатилетним мальчиком, который до смерти боялся, что плохо сдаст экзамен по английской литературе, и не сможет поступить на медицинский факультет. С тех пор утекло много воды, но мы с Рэне с теплом вспоминали те времена.

— По-моему, очень мило! Пусть и она раза в два меньше, чем твоя прошлая квартира, и второго этажа тут нет. А почему такой… своеобразный район?

— Если честно, о районе я думал в последнюю очередь. Мне понравилась, прежде всего, близость к клубу и практически полное отсутствие соседей.

— Тоже мне новость. Ты никогда особо не любил людей.

Рэне беззаботно раскручивалась на высоком кухонном табурете и смотрела на то, как я открываю вино.

— Ну, рассказывай, как у тебя дела, — снова заговорила она. — Бизнес, как я поняла, процветает. А как там клиника? Вы ведь с Ванессой до сих пор ее держите?

— Да, разумеется. Один выходной в неделю утомляет, но, если говорить в общем, я доволен. — Я отдал ей один из бокалов. — За встречу.

— За встречу, — согласилась Рэне. — Как я ловко увела тебя у этого Кэллагана! Скажи, а что ты делал в полицейском участке? Надеюсь, ты ничего не натворил?

— Нет. Но убили двух девушек, с которыми я был знаком. Одну из них нашли в моей квартире.

Рэне поставила бокал на стол.

— И часто у вас тут подобное?

— В принципе, да, для нас такие вещи — обычное дело, хоть и плохо звучит. В этом городе может произойти все, что угодно. Но впервые это коснулось меня лично.

— Да уж, невесело. И до чего вы с Кэллаганом договорились?

— До того, что у меня есть железное алиби, но кто-то, по его мнению, желает мне зла.

Она покивала и взяла с блюда кусочек сыра.

— Наверное, какой-нибудь ревнивый муж?

— Настолько ревнивый? Тогда он уже не ревнивый муж, а мой потенциальный пациент.

— Кстати, про ревнивых мужей. А что там у тебя, собственно, с личной жизнью? Пару раз в год задумываешься о том, что тебе пора жениться?