С трудом освободив руку из хватки, которая напомнила мне о его прежней силе, я выглянул наружу, — и не нашел там ничего, что могло бы привлечь внимание деда. Те же дома, та же скромная улочка, и мелкий косой дождь, неловко швырявший капли в стекло. На мгновение их стук почудился мне странным, — слишком ритмичным, слишком слаженным… Но я успокоил себя тем, что это всего лишь дождь. Я старался уловить хоть какое-то движение, но все было тихо; в какой-то момент мне даже показалось, что теперь мы остались вдвоем навсегда, старик и подросток, дрейфующие среди тьмы, ждущей, чтобы поглотить нас.
Когда я отошел от окна, дед уже опустился на кровать, и глаза его были полузакрыты. Я сел рядом на кресло, снова взялся за журнал, постарался сделать вид, хотя бы для себя, что ничего не происходило.
— Жить хочется, — тоскливо произнес дед, и у меня внутри все сжалось. — Игон…
До того как я успел ответить хоть что-нибудь, он уже забылся сном. Я был не в состоянии читать и не в состоянии думать, — сидел, пытался справиться со своим страхом… и чем-то другим, что я так и не мог назвать. В какой-то момент мне показалось, что ночная тьма жадно глядит на нас из-за стекла, и я поднялся и задвинул шторы, отгородившись от нее. Как будто стало легче; во всяком случае, удалось задремать, свернувшись на кресле.
Меня разбудила музыка. Сперва сквозь сон мне почудилось, что усилился дождь… Но в ровном перестуке не было ничего от хаотичности дождя; он явно нес с собой какую-то мелодию, стройную, четкую и пугающе неотвратимую. Барабанный бой проникал сквозь темноту и заглушал все остальное, врезался в тело, заставлял сердце стучать в его ритме.
Я помнил, что лампы горели, когда я засыпал, но сейчас в комнате было темно. Я щелкнул выключателем — раз, другой, третий. Ничего не произошло; мне почти удалось убедить себя в том, что это проводка… почти. Стараясь не выказывать страха, я повернулся к деду.
Его кровать была пуста.
Я хотел окликнуть его, но желудок вдруг съежился, — к горлу подкатила тошнота, и мне едва удалось вдохнуть. Я смог найти фонарь в одном из ящиков стола, и признаюсь, честно, включил его не сразу: что-то таилось в окружающей тьме; мне не чудились монстры, нет, — это было другое, и я боялся, что свет обнажит это, и тогда я больше смогу притворяться, что этого не существует.
Мне потребовалось собрать все свое мужество, чтобы выйти в коридор, такой же темный, как и остальной дом. Холодок сразу пробежал по босым ногам, и кончики пальцев онемели так, что я почти не чувствовал ковер под ногами. Я шел медленно, освещал каждый угол в попытке найти деда, и мне все время казалось, как что-то ловко, без всякого труда ускользает от луча фонаря, дурачит меня, прячется среди теней. Больше всего мне хотелось сбежать вниз и пулей помчаться к соседям, попросить их о помощи, снова оказаться с людьми, в безопасности, вне этой тьмы; но я заставил себя тщательно обследовать каждую комнату.
Бой барабанов усилился, когда я уже спускался по лестнице. В этот раз мне удалось различить и мелодия, и даже пение, только слов было не разобрать. Казалось, что на улицах пригорода начался какой-то праздник — безумие. День Колумба прошел, и до Хэллоуина оставалось больше недели; в любом случае, если бы что-то планировалось, мы бы знали. Внезапно я почувствовал облегчение, и тесный ком в горле наконец начал рассасываться. Конечно же, вернулись родители! Скорее всего, дед заинтересовался происходящим на улице, и отец отвел его вниз.
— Мама? — успел окликнуть я до того, как понял, что лгу сам себе. Моя маленькая теория не выдерживала простейшей критики, но все же я поддался ей. Так было спокойнее.
К тому же, приоткрытая дверь в дом ее подтверждала.
Только вот родителей на крыльце не оказалось — дед был один. Он стоял, опершись о перила, и пристально вглядывался во тьму. Я слышал его тяжелое хриплое дыхание, и успел заметить, что он накинул пальто поверх своего желтого халата, до того, как фонарь, мигнув, погас. Ни одно окно не горело, и серые низкие тучи не позволяли луне помочь, — мы оказались в полной темноте.
И были в ней не одни.
Музыка стала громче. Она не была зловещей, — она не была даже печальной, но меня все равно пробила дрожь. На улице мне чудилось какое-то движение, — тени скользили по улице вдоль нашего дома, все медленнее и медленнее, пока наконец не остановились совсем.
Напротив нас.
