— Привык, — говорит Тима. — Пусть порадуется.
— Дай мне, — говорит она вдруг, — телегу свою, а то не буду же я тебе в приложении писать опять, это как-то дебильно было бы.
— А зачем тебе вообще мне писать?
Она моргает, очень медленно.
— Ну типа, не знаю, списываться. Как ты устроился там, как дела. Про игры, про аниме.
— Про Сартра ещё, скажи, — фыркает Тима.
Она прячет взгляд под веки, молчит.
— Ну смотри, — говорит Тима и мусолит в ладони карты. — У тебя была вот определённая цель, потребность. У меня — тоже. Мы их друг другу удовлетворить не можем, соответственно, дальнейшее общение является нецелесообразным.
— Люди же не функции, не инструменты, — говорит она. — Мы могли бы дружить, например.
— Круг общения, — говорит Тима, — бесконечно расширять невозможно. У меня свои друзья есть, у тебя, думаю, тоже. Как и куда мы друг друга-то втиснем?
— Могли бы онлайн вместе играть, — говорит она беспомощно, точно не совсем понимает, о чём он.
— Мне есть с кем играть. Что ты думаешь — я друзей в приложении для секса искал? Друзей у меня как говна. Ты вон с тем играй, с которым аниме смотрела, пока он тоже не уехал куда-нибудь.
Она молча отворачивается, начинает почему-то раздеваться: Тима, обернувшись, видит кусок плеча с лифчиковой лямочкой посредине. Потом она скидывает брюки, Тима видит розовое мясо её ног и узкую щёлку воздуха меж ляжек.
— Ну, что пялишься? — устало говорит она, полуповернув к нему голову. — Пижамы-то у меня нет. Неужели, ты думаешь, я буду спать в одежде?
— Я будильник ставлю на девять, — говорит Тима, отворачивается и стелет себе на кресле.
Тима просыпается ещё в темноте и не сразу понимает, что проснулся, — под веками так же темно, как и за пределами век, и слышится тонкое, точно струйка воды, пение то звоном от стен, то шипением в ушах. Он старается разглядеть хоть что-то, старается расслышать слова.
— Ми-илая моя-я, — разбирает он наконец отдалённо, складывая смыслы из слогов, — взя-ял бы я-я тебя-я… Но та-ам, в краю далё-ёком есть у меня-я сестра-а!..
Он продолжает вслушиваться и разбирает, что льётся в самом деле не только голос, но и вода, пожурчивают струи из крана. Что она там делает такое, на его кухне? Но он не встаёт, а лежит и слушает, тщетно пытаясь ощутить хоть малое подобие уюта.
— Миленький ты мо-ой, возьми-и меня с собой, и там, в краю далё-ёком, буду тебе чужой, — доносится до него, захлёбываясь в воде и вновь выныривая. — Ми-илая моя-я, взял бы я тебя-я, но там, в краю далё-ёком, чужая мне не нуж-на!
На последней фразе её хилый голосок поднабирает мощи, твердеет — и тут же рассыпается брызгами всхлипов.
Она плачет, вода течёт. Вода течёт сильнее, потом — ещё сильнее. Тиме становится так неловко, что он отворачивается к стене, затыкает ухо краем подушки и пытается заполнить весь свой слух сопением.
Они снова за столом, друг напротив друга. Тима допивает кофе, она — уже выпила, гоняет ложку по пустому стакану. Тима привстаёт с чашкой в руке, хочет идти к мойке.
— Не надо, — говорит она. — Я помою. Я вообще у тебя всю кухню помыла, ты заметил?
— Зачем? — говорит Тима. — Я уезжаю же.
— А тебе не стыдно перед теми, кто будет разбирать твои залежи говна? — И вдруг наносит совсем уж подлый удар. — А ещё удивляешься, почему у тебя нет секса.
— А ещё удивляешься, почему у тебя нет парня, — бурчит Тима, сам наспех споласкивает чашку, подчёркнуто плохо. — Душнила.
Они в метро, посреди людских потоков — у Тимы два чемодана и гигантский, в пол-Тимы ростом, рюкзак оттягивает плечи. У неё — сумочка. Помада размазалась за края губного контура, попала на зубы, залезла в щербинку. Тима смотрит на неё и не знает, что ей сказать, да и нужно ли что-то.
Милая моя, взял бы я тебя…
— Как тебя зовут? — спрашивает она вдруг, глядит — прямо, но куда-то над его глазами.
…но там, в краю далёком, чужая мне не нужна. Тима так удивлён, что мысленно попёрхивается песенкой.
— Просто, — поясняет она, — там же нет имён, а вчера мы не познакомились как-то…
— Ну Тима, — говорит Тима.
— Я Лера, — говорит она и, не прощаясь, шагает в подъехавший поезд. Это, видимо, и было — её прощание. Тима смотрит, как теряется её спина в чёрной куртке среди десятков таких же чёрных спин, перемешивается людская каша.
Он дожидается своего поезда — ему в другую сторону, — едет и думает: а как же звали ту девочку с олимпиады, не Лера ли? Дурацкая мысль, да и откуда ему было знать тогда. А если бы он, мелкий, тогда подошёл к ней и… Может, не бродили бы они по приложениям, пытаясь найти то, не знаю что?
Тима заходит в приложение и удаляет диалог с ней. Потом заходит в ленту, смотрит в изгибы губ, вырезы блузок, чёрную пустоту анкет без фотографий. Лайкает всех, всех, всех.
