— Я каждый вечер, — продолжает она, — до вечера ждала, пока ты придёшь с работы и мы спишемся. А в метро, когда бабки сгоняли меня с места и давили ноги, я вспоминала твои шутки и пугала бабок смехом. Ну, шутки-то хоть твои были, скажи? Если скажешь, что ты их в интернете искал, чтобы я дала, я тебя убью, удушу вот этими руками.
— Нет, шутки мои, — говорит Тима. — Я же стэндапом занимаюсь вообще-то, хожу на открытый микрофон. Я их там обкатывал, а потом тебе писал.
— Ну слава богу, — говорит она, — и на этом спасибо. — Потом замирает, посасывая чай: взгляд остановился, вмёрз в пустоту. — Как же я завтра в метро-то?.. И вообще.
— Да найдёшь ещё, — говорит Тима неуверенное, шаткое.
Она снова давится, кашляет — фонтаном выбрызгивается из неё чай на стол, на свитер. Она смущённо смотрит в угол, вытирает рот ребром ладони, выступающей костью пальца.
— Да сколько можно уже искать, — говорит она. — Где у тебя тряпка?
Тима показывает и думает сам — действительно, сколько можно уже.
Они не знают, что им делать вместе и, натурально, смотрят кино. Ноутбук Тимин уже уложен: смотрят на ненужном, но не отключенном пока телевизоре, со всеми перерывами на рекламу. От рекламы политических программ она вздрагивает грудью, всей своей грудной клеткой, и Тима видит, что прикусывает губу.
— Хорошо встретить кого-то, с кем разделяешь политические взгляды, — говорит она Тиме с дрожащей в голосе надеждой.
У Тимы нет никаких политических взглядов, у него есть просто желание, чтобы его не убивали. Это он пытается ей неуклюже объяснить, она ёрзает по дивану, от взаимной неловкости воздух застыл холодцом. Вдобавок и фильм Тиме не нравится, да и ей, кажется, тоже. Но фильм встаёт между ними третьим — в этом его заслуга.
И всё-таки Тима поглядывает иногда не на экран, а в окно, которого завтра уже не увидит, — или на её вздымающуюся грудь, которую тоже уже не увидит. Иногда он отлучается в ванную и там долго шумит водой.
Когда кино издыхает титрами пополам с рекламой, она привстаёт, тянется к батарее, где сохнет её исплёванный свитер.
— Не надо, мокрый пока, — говорит Тима. — Или холодно?
— Нет, — говорит она, — не холодно.
— Помнишь, ты писал, что любишь играть в настолки? — говорит она. — Они у тебя есть дома?
— Они у меня все и остаются дома, — объясняет Тима. — Тяжеленные же, не тащить же мне их с собой. Я с этими-то чемоданами пуп надорву.
— Может, — говорит она, — тогда поиграем?
Тима подходит к шкафу, с неохотой наклоняется к нижней полке, выгребает коробки из-под коробок.
— Какую брать?
— Тащи, — говорит она, — все.
Они больше двух часов играют на полу, распростав ноги, изогнув изболевшиеся спины, — играют сначала в манчкин, потом в эрудит, потом, подобно тому, как алкоголики в конце попойки догоняются дешёвым спиртом, переходят на уно. Тима и она оба непьющие и оба настольщики, и обоим нужно как-то забыться.
Они не молча сидят — это было бы тупо. Они разговаривают — и не от нечего делать, как с таксистом, а по правде как будто бы.
— А в Казахстане, — спрашивает она, — ты с кем будешь играть?
— Знаешь, — говорит Тима, — вот это там будет наименьшая из моих проблем.
— Ну да, наибольшая — секс, — смеётся снова, щерится щербинка, но по-доброму будто. — Только знаешь, что мне непонятно: вот игры ты любишь, ты в них давно играешь, знаешь, что они тебе нравятся и почему нравятся. А сексом ты ещё не занимался, это не твоё хобби и не привычка. Тебе, может, ещё и не понравится.
От этих рассуждений и Тиму пробивает на ржач — а вот она, кажется, и не шутит.
— Не, — продолжает она, растерянно поморгав, — я, может, не очень себе представляю, как это всё у вас устроено. Я же просто демисексуалка.
— Кто? — ржёт Тима. — Это вообще можно у нас щас пропагандировать?
— Погугли, блин, и узнаешь. Окей, всё, я затыкаюсь. Надеюсь, ты найдёшь, что ищешь. Твой ход.
— И вам, — говорит Тима, — того же. Уно!
И совсем уж непонятно, почему всё кончается тем, что они сидят вместе на диване, каждый с открытым приложением в телефоне, и подглядывают друг другу в экраны.
«Выбираю достойного мужчину с целью создания семьи. Да, в этом приложении: важно соблюдение половой конституции».
— Ну хоть какая-то конституция ещё соблюдается у нас, — фыркает она. — Половая. А вот посмотри, что у меня.
Тима читает в профиле, от чьего владельца видна только вздувшаяся от мускулов, как щека от флюса, рука:
«Пишите, девчонки! Не стесняйтесь, не обижу!»
— Счастье-то какое, — бормочет она. — А мог бы и по хлебальнику… Или вот ещё такое счастье предлагается: «Мне сорок восемь, тебе как минимум на двадцать пять меньше. Адекватный, вкусный. Люблю послушных девочек». Господи, ужас какой, надеюсь, ни одна двадцатитрёхлетняя не пострадала.
Тима слушает её комментарии, хмыкает, но сам молчит — неожиданно уютно вот так сидеть, как пара пенсионеров: «Эх, Петрович, что ж на свете-то деицца…» А Петрович в полудрёме — угу, угу.
«Ты: готов терпеть любую боль.
Я: твоя богиня класса Люкс.
Хочу на богатое свидание».
— Зачем ты её лайкаешь? — говорит она. — Поощряешь поставщиков кринжа?
