В какой-то книге я прочла, что женское письмо — курсив в мире мужского. Шифровка на клочке бумаги, лимонные чернила, которые проступят, только если читать на свету.
Курсив — изящный, тонкий, изломанный, как стан светской барышни, затянутой в корсет. Я думаю о жёнах писателей, об их руках, которые месили тесто, полоскали бельё, драили полы, чистили картошку, укачивали детей. Их руки были слишком грубы для курсива.
А мне помогают современные аналоги волшебных мышек из диснеевской «Золушки»: микроволновка, посудомойка, стиральная машина. Они освобождают мне достаточно времени для того, чтобы я могла подолгу гулять по стране своего воображения, писать о ней путеводители и прочерчивать карты.
Я возвращаюсь к писателю-феминисту, и меня греет то, что во мне раскинулось столько неведомых ему земель. Он только думает, что он владеет мной. Он только думает, что то, что он делает со мной, не называется «владение». Он только думает, что он писатель.
На самом деле это я — писатель.
