Ночь роя полностью

На стене кухни висела старая карта города — стена еще не была разрушена. Ормаэл: Утроба Утра. Вот что означало это название на каком-то древнем языке; она не вспоминала об этом много лет. Она снова посмотрела в зеркало. Она родилась здесь, родилась из утробы — из утробы этой невозможной женщины за плитой. До того, как родилась вторично и стала Недой Играэл, Недой Феникс-Пламя, служанкой Невидимого.

Она подошла к задней двери и ее открыла. За столом в саду сидели брат, которому было всего девять или десять лет, и доктор Чедфеллоу. Они вместе ломали голову над текстом на мзитрини.

— Это рубашка отца, — сказала Неда. — Твой вонючий любовник надел его рубашку.

Сутиния поворошила огонь в плите.

Неда вышла наружу. Солнце палило вовсю, краски выцвели до белого цвета. Она встала прямо рядом с мальчиком и мужчиной и спросила себя, чувствует ли кто-нибудь вообще ее присутствие. Пчелы жужжали на апельсиновом дереве, которое она посадила маленькой девочкой. Доктор Чедфеллоу спрягал глагол кетак: прощать.

— В языке мзитрини нет страдательного залога, — сказал он Пазелу. — Ты не можешь сказать: «Грех был прощен». Ты должен объявить, кто прощает, понимаешь? Ты не можешь менять правила.

Он продолжал говорить, указывая на строчки в увесистом томе. Через садовую калитку Неде был виден край сливового сада. Было время сбора урожая; там были жнецы с корзинами, привязанными к их поясам. Но вместо старой процедуры, когда кто-то взбирался по шаткой лестнице и старался не упасть, у мужчин были корзины поменьше на шестах, которые они высоко поднимали, прямо в ветви деревьев. Защитив глаза ладонью, Неда увидела, что на верхушках деревьев сидят икшели, выбирая самые спелые плоды и бросая их в эти корзины, когда те проплывали мимо.

— Декета, я прощаю. Трокета, ты прощаешь...

Внезапно Пазел посмотрел ей прямо в глаза.

— Это твой сон, — сказал он. — Ты должна разрешить маме в него войти. Она боится вмешиваться.

— Но она уже здесь!

— Это ты так думаешь, — сказал ей брат и снова опустил глаза в книгу.

Неда вернулась на кухню. Ее мать резала лук, смаргивая слезы. Неда наблюдала за ее работой. Иногда руки Сутинии хватали какой-нибудь предмет, которого мгновение назад там не было.

— Мама?

— Хм-хм...

— Прекрати резать и посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты... Я хочу, чтобы ты вошла в этот сон.

Мать закричала. Неда была уверена, что Сутиния порезалась. Но нет, она выронила нож и прижала обе руки к лицу. Она смотрела прямо на Неду и плакала от радости.

Слезы во сне не похожи ни на что другое в человеческом опыте: полное погружение в чувство, срывание слов, лжи, оправданий, бинтов, которые мы наматывали на себя с тех пор, как впервые научились говорить. Обнимая Сутинию, Неда плакала о потраченных впустую годах, о боли, которую она как причинила, так и получила, о расстоянии, которое внезапно было преодолено, об огромном расстоянии, которого больше не будет.

Мы должны перестать плакать, сказала мать, прижимая голову Неды к своей груди. Слезы разбудят нас, если мы не перестанем.

Но ни одна из них не проснулась. Когда слезы закончились, Неда почувствовала, что изменилась, и знала, что перемена сохранится, когда она очнется от сна.

— Я больше не верю, — сказала она, вытирая глаза. — Это все равно что умереть. Я не знаю, что делать.

Сутиния просто посмотрела на нее и взяла за руку.

— Кайер Виспек собирается меня убить.

— Ты хочешь сказать, что со сфванцкорами такого никогда не случается?

— Если это и происходит, никто в этом не признается. Старейшины, вероятно, убивают сфванцкоров быстро и тихо. И винят в смертях шпионов Арквала или Шаггата, а то и дьяволов. Кто знает.

— Мы почти чужие, верно? — спросила Сутиния.

Неда ничего не ответила. Мать крепче сжала ее руку.

— Я никогда не попрошу у тебя прощения, — сказала она, — за то, что не смогла защитить тебя, за то, что причинила тебе вред этим заклинанием.

— Ты говоришь ерунду, — сказала Неда. — Заклинание не убило меня. Оно, вероятно, несколько раз спасало мне жизнь. Пазелу приходится хуже. Я могу притворяться нормальной, но он не может скрыть эти припадки.

— У тебя такой голос...

— Иностранный? — спросила Неда. — Религиозный?

— Старый, я хотела сказать. Намного старше двадцати двух.

— Последние шесть лет были длиннее, чем первые шестнадцать. Они были моей второй жизнью.

— Первая закончилась, когда ты принесла свои обеты?

Неда не знала, что ответить. Это, безусловно, было то, что она говорила своим мастерам и самой себе.

Солнечный свет мерцал: мимо окон проплывали какие-то фигуры. Сутиния поднялась на ноги.

— Пойдем со мной, — сказала она.

— Куда?

— Не могу сказать точно. За покупками?

— Мама, я сфванцкор. Я не хочу ходить за покупками.

Сутиния наклонилась и натянула туфли.