Ночь роя полностью

Пазел пришел в ужас. Он заставил ее сесть. Ее кожа была как будто только что из духовки. Он нащупал ее фляжку с водой и рывком ее открыл.

— Пей!

Она уставилась на него в лунном свете:

— Ты действительно здесь?

Она смотрела прямо на него, но не была уверена. Он встал, открыл дверь и позвал Нипса и Марилу. Когда он снова посмотрел на нее, она уже лежала на боку.

— Если это ты, Пазел, дай мне одеяло. Я замерзла до смерти.

Она спасла их; она покидала их. Она ненавидела этот мир, который сделал ее частью своей судьбы. Идиотский выбор. Посмотрите, чего мне это стоило. Теперь я умираю и забираю с собой вашу спасительницу, Эритусму.

Боль усиливалась. Холодная боль из глубины ее живота, распространяющаяся наружу. В детстве Таша однажды тяжело заболела: усиливающиеся потливость и рвота свалили ее на час и заставили вообразить смерть. Сейчас она чувствовала совсем другое. Это было больше похоже на блане́, хотя яд икшеля был милосерднее по сравнению с этим. От блане́ было больно одно или два удара сердца. Эта боль продолжалась и продолжалась.

Пазел целовал ее в щеки, задавал вопросы: да, он действительно был здесь. По его настоянию она попыталась сесть во второй раз. Она выпила немного воды, но та обожгла ей язык. Затем резкий свет: Нипс и Марила стоят в дверях, уставившись на нее, у одного из них в руках лампа. Пазел закричал и замахал руками.

— Позовите Рамачни! Позовите Герцила!

Нипс бросился прочь. Фелтруп забрался на кровать, летал кругами и принюхивался:

— У нее нет никакой инфекции. Ни желчи, ни крови. В чем дело, Таша? Кто это сделал, моя дорогая, ненаглядная девочка?

— Я тебя не чувствую, — сказала она. — Фелтруп, почему я не могу потрогать тебя руками?

Марила принесла влажную салфетку, которую Пазел приложил к ее лицу. Если бы только он мог все отбросить, поласкать бы ее, одними руками. Он говорил остальным:

— ...все было в порядке, когда я поднялся наверх... слабеет с каждой минутой… не знает, где она.

Таша закричала. Какой-то орган внутри нее превратился в стекло, затем разбился вдребезги, взорвался. Или же это был огонь, кислота или зубы.

— Она слишком холодная!

— С ее треклятой рубашки капает, приятель.

— Принесите какую-нибудь сухую одежду. Принесите полотенце...

Время расплывалось. Люди разговаривали, а потом исчезали. Герцил и Болуту стояли по обе стороны от нее; перепончатые пальцы Болуту ощупывали ее живот, брюшную полость.

— Нет ни твердой массы, ни припухлости. Таша, ты съела что-то странное?

— Только не я, — сказала она. — Оно все еще дышало. Я не могла просто съесть его живьем.

— Бредит, — сказал Болуту.

Она могла бы сказать это им.

Они боролись с паникой. Таша наблюдала, как они роются в книгах, ищут таблетки, спорят, отворачиваются, когда их глаза наполняются влагой. Холод проник ей в грудь. Она увидела Рамачни у себя за плечом, почувствовала, как его лапа коснулась ее щеки. Смутно она осознавала, что он был потрясен.

Поодаль, в тени, стояла женщина-икшель, наблюдая за ней.

— Диадрелу? — спросила она.

Но нет, Дри мертва. Этой женщиной, должно быть, была Энсил или Майетт.

Пазел смотрел на Рамачни с такой яростью, какой она в нем никогда не замечала:

— Я не слышал, чтобы ты это говорил. Ты не просто так это сказал. Собственное проклятое богами заклинание Эритусмы?

Опустилась темнота, а когда она рассеялась, в иллюминатор пробился дневной свет, но холод донимал еще сильнее. Ее друзья ссорились. Пазел стоял на коленях у кровати. Таша попыталась дотянуться до него, но едва смогла поднять руку.

— Тогда она наш враг и предавала нас с самого начала, — сказал Герцил.

— Нет, — сказал Рамачни.

— Да, — сказал Пазел. — Кредек, Рамачни, если во всем виновато вино и она его отравила...

— Тогда его нужно было отравить.

— Откуда ты треклято знаешь? — К ссоре присоединился Нипс; это было плохо. — Ты не видел Эритусму сколько, семнадцать лет! Пазел разговаривал с ней пять недель назад! Люди меняются.

— Она не могла отравить вино Агарота из своего тайника в сознании Таши, — сказал Рамачни. — Это было сделано давным-давно и с благой целью, даже если мы сейчас не можем догадаться, с какой.

Пазел кипел от злости:

— Эритусма велела мне отдать Таше вино.

— В качестве последнего средства. И она предупредила тебя, что последствия будут ужасными.

— Она намекнула. Почему она намекнула? Почему она не могла просто сказать: «Дайте ей вина, если приблизится конец света. Восхититесь моим умом. Позвольте Таше спасти вас в последний раз, а потом смотрите, как она...»

— Пазел, помолчи! — крикнула Марила.