— Я хотела… попросить у тебя прощения. Все то время, что ты лежал там, в реанимации, я молилась, чтобы у меня была возможность сказать тебе это…
Она говорила искренне — я видел это. Но как реагировать на услышанное — не знал.
— Ну что ж, считай, что сказала, — передернул я плечами. — Это все?
— Так ты… простишь?
Я задумчиво посмотрел на нее. Какой я знал ее всю жизнь? Дрожащей от страха перед отцом, холодной и отстраненной со мной и ласковой с Ником. Я усмехнулся:
— Знаешь, за что я не могу тебя простить? Не за то, что ты не любила меня…
— Это неправда! — отчаянно прервала она.
— Правда, — покачал я головой. — Но я не могу простить не это. Я не могу простить, что все мое детство — это сплошной страх, что однажды он убьет тебя. Ударит в очередной раз и — убьет.
Она вздрогнула. Расплакалась. Ухоженные руки, ничуть не выдававшие возраст, тряслись, как и хрупкие плечи.
— У меня не было выбора! — дрожащим, дребезжащим голосом проговорила мать. — Я ничего не могла сделать, иначе бы он просто отобрал вас у меня!
Впервые за прошедшие годы я посмотрел на нее иначе. Как можно судить, что пережил другой человек, не будучи в его шкуре? Имел ли я право ненавидеть ее, зная, что представляет из себя папаша?
Но я никогда и не ненавидел. Злился от собственного бессилия, но не ненавидел.
— Ты воспитала в итоге одного монстра и одного человека, который не знает, что такое любовь, потому что практически ее не видел, — сказал ей ровным тоном. — И кто из нас кто — совсем не так очевидно, как вы все привыкли считать.
— Я знаю… — материнская рука, дрожа, приблизилась к моему лицу. Погладила по щеке той запоздалой лаской, которую я ждал все свое детство. И от которой панцирь, в который себя заковал, добровольно треснул.
— Иди домой, мама, — севшим голосом сказал я. — Мне нужно ехать.
— Я еще хотела тебе сказать… я решила с ним развестись.
Я вздернул бровь — не издевательски, не удивленно, скорее холодно-учтиво:
— Весьма своевременное решение.
— Я многое переоценила там, в больнице…
В голове шевельнулось слабое воспоминание — теплый дождь, текущий по моему лицу. Неужели впервые за всю жизнь мать была рядом?
— Что ж, возможно и стоило загреметь в больничку ради того, чтобы ты надо мной поплакала, — усмехнулся я, но совершенно беззлобно.
— Алекс! — воскликнула мать, но без того осуждения, что обычно звучало в ее голосе, когда она обращалась ко мне. Словно одним этим именем корила себя за то, что вообще меня родила. Но в этот раз все было иначе. Настолько непривычно, что казалось, будто мир встал с ног на голову.
— Пошли, подкину тебя до дома, — подытожил я, отмахиваясь от накатившей неожиданно тревоги.
Я с облегчением оторвался от ноутбука, за которым пытался работать, когда из прихожей донесся звук ключа, поворачивающегося в замке, а следом — уже столь хорошо знакомые шаги.
Поднявшись на ноги, я направился к источнику шума. Прислонившись к стене, некоторое время исподтишка наблюдал, как Мира снимает с себя верхнюю одежду, и едва она с этим покончила, шутливо-капризным тоном заявил:
— Эй, а дальше? Я надеялся на продолжение стриптиза.
Она вздрогнула, испуганно вскинув голову и выражение ее лица мне совершенно не понравилось. Она боялась. Но чего или кого? Неужели меня?
— Что ты тут делаешь? — выдохнула Мира, быстро придя в себя.
— Жду тебя, — ответил уже серьезно. — Что случилось?
Она прошла мимо меня в гостиную, обдав ароматом своих духов. И я потянулся за этим шлейфом, как примагниченный.
— С чего ты взял, что что-то случилось? — поинтересовалась Мира, устроившись на диване.
— Вижу по твоему лицу, — откликнулся коротко, присаживаясь перед ней на колени. — Итак?
— Ник знает о ребенке, — выдохнула она, заламывая руки.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы с этим свыкнуться. Странное ощущение — будто что-то грязное и липкое коснулось того мирка, куда до этого доступ был только двоим.
— Он все равно когда-нибудь узнал бы, — заметил я отстраненно. — Другой вопрос — почему ты хотела от него это скрыть?
— Потому что я не знаю, кто он! — вырвалось у нее. — И на что способен…
— Я тебе скажу, на что, — пожал я плечами. — Он способен только гадить исподтишка. Как трусливое насекомое.
Следующая мысль заставила меня насторожиться. Нахмурившись, я спросил:
— А кто ему вообще сказал?
— Наташа, — сглотнула Мира, отводя глаза. — Нечаянно… наверно.
Я внимательно посмотрел на нее, потом осторожно заметил:
— Я ни на что не намекаю, но все же… будь с ней поаккуратнее, ладно?
Она неуверенно кивнула. А потом подняла на меня взгляд и я мгновенно погрузился в глубину ее глаз. Следующие слова вырвались сами собой:
— Я никому не позволю тебе навредить. Веришь?
Сердце подскочило к горлу, когда услышал в ответ простое:
— Да.
Господи, всего две буквы — а у меня внутри все перевернулось. Я смотрел на нее еще некоторое время, словно впитывал в себя ее образ, пытаясь запечатать внутри то невысказанное чувство, что сейчас стояло между нами… потом поднялся на ноги и сказал:
- Ты явно устала. Я приготовлю что-нибудь на ужин, а ты отдыхай.
Мира посмотрела на меня с удивлением:
— Ты умеешь готовить?
