– Мне нужно идти, – сказал Рубен. – Если я смогу что-то сделать, я сделаю это, но обещать ничего не могу. – Он сделал паузу. – Я по-прежнему считаю, что вам нужно подумать об отъезде.
Хупер промолчал. Рубен за руку попрощался с Амирзаде и обменялся несколькими словами с Джин Хупер. Она выглядела встревоженной. Словно знала что-то, о чем никто больше не догадывался. Рубен повернулся и зашагал прочь. Его каблук громко скрипнул, наступив на серебристый осколок стекла – кусочек разбитой мечты Хуперов. Он вспомнил яркие обрывки фотографий на полу своей кухни, воспоминания, как конфетти, мечты, как мусор. Оглянувшись, он увидел крошечную группку людей, деловито снующих по магазину. Дуг Хупер смотрел ему вслед. Он выглядел как человек, который спит и видит, как все вокруг него рушится и разваливается на куски, но обнаруживает, к своему ужасу, что не может проснуться.
Рубен в точности знал, что он сейчас испытывает.
Анжелина вернулась сразу после полудня с Мамой Вижиной и Локади. Полиция некоторое время продержала
После недолгого отдыха они с Рубеном отправились в полицейский участок в Петонвиле, где он дал требуемые показания крайне скупому на слова сержанту в тихой комнате на первом этаже. Выйдя из участка, он рассказал ей о Макандале.
Из Петонвиля они поехали на центральную почту на Пляс д'Итали. Его связной был убит, пистолет похищен, и Рубен чувствовал себя беззащитным. Он позвонил Салли. Это было нарушением всех инструкций, но он должен был поговорить с кем-то; Салли была немногословна. Ему показалось, что она чем-то встревожена. Она пообещала снова установить с ним связь. На этот раз все пройдет гладко, без осечек. «Когда?» – спросил Рубен. «Скоро, – ответила она. – Очень скоро». Рубен повесил трубку.
От главпочтамта до архива, располагавшегося позади Епископального собора, было рукой подать. Здание, в котором хранился архив, уже много лет страдало от безразличия городских властей. Уже то, что какие-то книги и документы смогли уцелеть в нем, само по себе было маленьким чудом. Архив встретил их дверью, запертой на замок, но настойчивые расспросы привели их в конце концов к дому директора на соседней улице.
Директор оказался маленьким сухим человечком с трясущейся парализованной рукой и редкими искусственными зубами. Его звали Мино, и никто уже не помнил, сколько лет он заведовал архивами. Правительство платило ему нищенскую стипендию, которая так и не изменилась за долгие десятилетия, и ему удавалось то там, то тут наскрести достаточно средств, чтобы хоть как-то поддерживать свое заведение. Никому, по большому счету, не было до архивов никакого дела. Здесь, на Гаити, история лежала в самой крови. Печатные книги и рукописные документы семнадцатого и восемнадцатого веков были плодом труда колонистов. Какое значение имели подобные вещи для потомков рабов?
Мино нашел газеты, перечисленные в тетради Рика. Они все были на месте, – правда, некоторые оказались в очень плохом состоянии. Директор вспомнил письмо, которое получил от Рика несколько ранее в этом же году. В нем Рик спрашивал о нескольких вещах, включая эти самые газеты и журналы.
Собранные вместе, газеты составили не слишком внушительную стопку. Все это были еженедельные или ежемесячные публикации, не превышавшие объемом двенадцати страниц. Но шрифт был мелким, язык – давно устаревшим, а ссылки зачастую туманными. Больше всего их сдерживало то, что Рубен понимал лишь самый простой, разговорный французский. Он старался, как мог, просматривая заголовки и части текста, набранные жирным шрифтом, в поиске имен, упомянутых в тетради. Спустя три часа после того, как они приступили к работе, он все еще не оставлял своих попыток.
Удача выпала на долю Анжелины. Ее внимание привлекли вступительные слова к статье, и уже первая строка самой статьи подтвердила, что интуиция не обманула ее. Статья растянулась на несколько колонок в
