Ночь Седьмой Тьмы полностью

– Мы проехали через Плэн-дю-Нор и Галлуа, затем повернули на запад, в горы. Маленькая Ривьера совершенно отрезана от мира. Я думаю, именно поэтому она и пережила восстание. Дорога была ужасной, наш «джип» постоянно грозил съехать в кювет. Мы добрались до места поздно утром. Стены дома обросли красным лишаем. Кожа у меня была липкой от пота, я злилась на Рика за то, что он затащил меня сюда. Но он хотел, чтобы я помогла ему просмотреть бумаги, которые он, возможно, там найдет: мой французский всегда был лучше, чем его.

Анжелина замолчала в нерешительности, словно преследуемая дефектом языка. Кто-то прошел по полу над их головами – шаги мужчины, тяжелые и обстоятельные. Она подумала о красоте падающих с небес иволг, об апельсиновых и грейпфрутовых деревьях, бросавших тени на выжженную траву, об изгороди sablier,окружавшей дом как плотный забор из ножей, с ее беспощадными и острыми шипами.

– Маленькой Ривьере не чем было особенно хвастаться. То, что не сумели сделать Букман и его повстанцы, сделали вместо них время и климат. Изначально поместье принадлежало ветви рода Пэ де Буржоли, французских колонистов из Ла-Рошели. Во время революции оно принадлежало Жан-Клоду Буржоли, который являлся, помимо прочего, местным агентом «Риди и Тюринже», крупнейшего работоргового дома в Нанте. По сведениям современных ему историков, Буржоли удалось избежать бойни и неизвестно каким образом перебраться с Гаити в Америку.

Теперешние владельцы были бедными мулатами, которые выращивали сизаль и продавали его американской компании в Капе. Они утверждали, что являются потомками первой черной семьи, ставшей владельцами Маленькой Ривьеры после бегства Буржоли, Может быть, это так, может быть, нет. На Гаити все ищут себе каких-нибудь предков. Мы все ti Guinee,дети Африки, но при этом отчаянно ищем свои корни. Мало быть черным, мало говорить по-французски, нам необходимы имена, мы должны иметь родословные.

Она замолчала, думая о переплетении своих собственных корней, о жирной, плодородной почве, в которой они произрастали.

– Они жили в старых комнатах, из которых давным-давно была выдрана вся красота и изящество. Ни воды, ни электричества, одни лишь тени прошлого.

Чьего-то прошлого, чьего угодно прошлого – их оно устраивало точно так же. На длинной веранде снаружи дома два старика играли в шашки, наблюдая, как мир с каждым новым закатом ускользает от них чуть дальше. Они не обратили на нас никакого внимания.

Мы с Риком нашли бумаги на чердаке, заваленном сухим кофе и мышиными испражнениями. Они были набиты в большой металлический сундук. Бумаги на удивление хорошо сохранились – сундук каким-то образом защитил их от влаги, спор и плесени. Разумеется, их состояние было далеко не идеально, но прочесть большинство из них не составляло почти никакого труда.

Весь тот день мы провели, просматривая их и начерно сортируя по нескольким стопкам. За нами наблюдала маленькая девочка – мне кажется, она была младшим ребенком в семье, лет восемь или девять. Она была очень хорошенькой, но настоящей калекой – ее голова висела под углом, наклоненная к плечам, словно шея была сломана, почти как у повешенной. Всякий раз, когда я поднимала глаза, она смотрела на нас из угла. Просто смотрела, не говоря ни слова. Я пыталась заговорить с ней, но она так ни разу и не ответила.

Анжелина умолкла, глядя мимо Рубена на свое воспоминание, бессознательно сплетая и расплетая пальцы рук на коленях. Девочка умерла вскоре после этого; человек, с которым Рик поддерживал переписку, вскользь упомянул об этом в своем письме. Долгие месяцы Анжелину преследовал образ маленькой девочки, лежащей на длинном дощатом столе, где они с Риком раскладывали найденные письма, – мятый комок в тонком белом платьице, шея все так же свернута, девственность разорвана суеверным родителем, который воспользовался для этого толстой деревянной палкой, дабы она не смогла стать дъяблес,дьяволицей, после того, как они похоронят ее. Невинность – это открытые врата для любого зла, стремящегося проникнуть в наш сад.

– Рик предложил семье деньги за сундук и его содержание. Они взяли пятьдесят долларов – американских долларов, не гурдов[18], – и были уверены, что заключили выгодную сделку. Наверное, так оно и было: какую пользу они могли извлечь из этих старых бумажек? Они даже читать не умели.

Она вспомнила, как они с Риком уезжали в осыпавшуюся темень, и обреченную девочку, смотревшую на них с порога, безмолвную, возможно, уже пораженную тем недугом, что скоро убьет ее, вспомнила повороты не туда, дорогу, постоянно куда-то нырявшую из-под колес, огни фар, запутавшиеся в зеленых чудовищных листьях, аромат vetiver вгниющей, липкой темноте. Барабан катасопровождал их на протяжении нескольких миль, пока и он не перестал быть слышен, и тогда их окутала тишина. Далеко, за широким безымянным оврагом, посверкивали огни, вытянувшись в одну линию, как светлячки вдоль невидимой тропы. Люди холмов шли на унгфор,чтобы стать богами.