Рубен гадал, где теперь Смит, что он делает. Рубен видел руку, руку Смита, тонкое кружево крови, покрывавшее ее, крови его отца. Он слышал эхо в своей голове, звук кинжала, протыкающего череп его отца. За забором из металлической сетки справа от него дети играли в баскетбол. Весь мир, казалось, продолжал жить так, будто ничего не произошло.
Они свернули налево на Восточную 34-ю улицу. Еще через несколько кварталов к западу машина остановилась у недавно построенной башни из темно-зеленого стекла. Ее название было написано золотыми буквами над мерцающим входом: Ицумо Тайса Тауэр. Имя было написано и по-английски, и по-японски. Рубену оно ничего не говорило.
Йенсен провел Рубена через многолюдный холл к лифту: два ряда дверей, и по шесть в каждом, друг напротив друга. В шахтах громко завывал ветер. Мягко прозвенел звонок, и двери слева от них открылись. Какие-то люди вышли, но вошли только Рубен и Йенсен. Йенсен достал из кармана ключ и вставил его в специальный замок на панели. Лифт пошел вверх.
Они поднимались в лифте вместе, к облакам, в молчании. Яркие желтые цифры мигали, отмечая их путь. Молчание сгущалось. Цифры исчезли, сменившись лицом матери Рубена, его сдержанной страстностью. Ее лицо и лицо его отца размылись и слились в одно. Рубен потряс головой. Цифры остановились на девяносто девятом этаже, но лифт продолжал подниматься. Наконец прозвенел звонок, и двери открылись.
Пустота, насколько хватало глаз, запертая в тонкие стены из тонированного стекла. Голый бетонный пол без всякого покрытия. Строительное оборудование. Никаких стен, никаких перегородок. Монотонность пустоты нарушал только ряд лифтовых шахт.
Далеко от них у высокого окна стояло несколько фигур. Йенсен показал Рубену, что он должен идти в ту сторону. Когда Рубен направился туда, большинство фигур отделились от окна и двинулись ему навстречу. Трое мужчин, все на середине четвертого десятка, пожали ему руку и назвали себя. Он тут же забыл, как их зовут. В его голове не осталось места ни для одного имени, кроме самого простого: Смит. Его взгляд остановился на последней фигуре, той, которая осталась стоять у окна, глядя наружу. Когда он был от нее всего в нескольких шагах, он вдруг остановился.
– Хелло, Рубен, – произнесла Салли потерянным голосом, голосом чуть громче шепота. – Мне так жаль. Я высказать тебе не могу, как мне жаль. – И он почувствовал боль в ее голосе, и сожаление, и гнев, и он ничего не сказал. Ничего совершенно.
– Подойди сюда, Рубен. Сюда, к окну.
Он опять промолчал, но подошел и встал рядом с ней.
– Посмотри туда, Рубен, – прошептала Салли. – Что ты видишь?
Он посмотрел в окно и увидел низкие облака, проплывавшие мимо самых высоких зданий – Пан Америкэн, Крайслер, Америкэн Брэндз. Людей не было видно совсем. С такой высоты они не были различимы даже как точки. Только его отец и мать плыли в безжизненном воздухе – бесплотные отражения.
– Нью-Йорк, – ответил Рубен.
Салли покачала головой.
– Нет, – сказала она. – Не Нью-Йорк. Вавилон. Вавилон Великий, праматерь блудниц и всей земной мерзости.
Он не спросил, о чем она говорит, – ему казалось, он знал. Облака двигались над городом лениво, болезненно, распадаясь и меняя форму. Бледный свет просачивался сквозь них на улицы внизу, обнищав теплом и смыслом. Его родители были мертвы.
Салли повернулась.
– Мне действительно жаль, – повторила она.
Неловким жестом она вытянула руку и привлекла его к себе, мягко обняв. Он терпел это объятие какое-то мгновение, потом отстранился. Любое прикосновение было невыносимо для него. Он все еще был в шоке, оглушенный горем. Руки Салли повисли по бокам. В огромном необогреваемом помещении было холодно.
– Давай сядем, Рубен, – сказала она. – Нам нужно поговорить.
Кто-то полукругом расставил пластиковые кресла в центре этажа. Четверо мужчин уже заняли свои места. Рубен последовал за Салли и был усажен в пятое кресло. Салли села напротив, лицом к нему. Она была одета просто, в темно-красную юбку и свитер. В ушах у нее были маленькие серьги в виде крокодильчиков. В ее глазах ничего нельзя было прочесть.
– Рубен, – начала она, – я знаю, что ты хочешь побыть один, но времени нет. Я также знаю, что у тебя должны быть вопросы, но я должна попросить тебя набраться терпения. Я не знаю, смогу ли я ответить на каждый из них: может получиться, что на некоторые мне будет невозможно ответить сейчас, на другие – вообще никогда. Тебе просто придется принять это.
То, что я собираюсь сейчас рассказать тебе, имеет высший гриф секретности. Эти данные относятся к самой чувствительной информации, зарегистрированной на данный момент в Соединенных Штатах. Даже президент не знаком с ними. И он вряд ли узнает о них, если только... – она замолчала в нерешительности. – Если только обстоятельства не вынудят нас проинформировать его.
Рубен прервал ее:
– Кто ты, Салли? Зачем вы делаете все это? Почему вы убиваете этих людей?
Салли зябко поежилась и подалась вперед в своем кресле:
– Пожалуйста, Рубен, дай мне высказаться. Позволь мне объяснить. После этого можешь задавать сколько угодно вопросов.
