Голос рекламирует узкие зеркала для примерочных, чтобы женщины, которым понравится свое отражение, покупали больше одежды.
– Я вернусь, если сумею что-нибудь доказать. – Я пытаюсь перекричать звук телевизора. – В том числе вашу причастность.
Ей не требуется много времени, чтобы уловить намек. Хелен в ярости толкает качалку вперед, словно маятник, чтобы до меня дотянуться. Но ее вес слишком велик. Она откидывается назад, задыхаясь от одной попытки.
Я сую руку в карман и прижимаю большой палец к острому краю заколки, принадлежавшей Лиззи.
– Что у тебя в кармане, девчонка? Нож? Баллончик? Думаешь, я с тобой не справлюсь? Да ты хуже Шарпа!
Теперь она вопит, все еще сражаясь с креслом.
– Думаешь, я сама убила своего чертова сына?
– Нет, не думаю. Вряд ли ты удерживала его голову под водой. Но убить его тебе было раз плюнуть.
С Шарпа довольно. Он тянет меня через всю комнату к двери. Хелен давит на клавишу пульта, пока комната не начинает содрогаться от звуков.
Шарп плотно закрывает за нами дверь, сжимая мою руку.
Я вырываюсь.
– Находиться в этом доме – все равно что читать двадцатистраничную предсмертную записку, – выпаливаю я. – Откуда у тебя столько уверенности, что Челнок не нырнул в то озеро сознательно, чтобы счастливо упокоиться на дне? Не важно. Просто скажи, почему Хелен не унаследовала землю сына? Почему не живет как королева?
– У Челнока было оформлено завещание, по которому все имущество отходило местному мужскому клубу. Он хотел быть уверен, что мать не получит ни цента.
– Держу пари, составляла его Никки Соломон, – говорю я без обиняков. – Его любовница.
– Так и есть. Никки подготовила завещание. Тогда же они познакомились.
Не дойдя до джипа, я останавливаюсь.
– Никто не знает наверняка, мертв ли Челнок, – говорю я открыто. – Но его мать в это верит. Она не покрывает его, это точно. Она умеет лгать только себе самой. – Я запинаюсь. – В этом доме случилось что-то ужасное. Давным-давно. Я не вижу всех подробностей.
Судя по выражению его лица, я права.
– Что здесь случилось? – настаиваю я. –
Шарп смотрит мимо меня, в сторону дома.
– У Челнока была младшая сестра, Джун. Она погибла на заднем дворе, когда ей было восемь месяцев. Утонула в детском пластиковом бассейне. Там воды-то всего на два дюйма. Челноку было велено за ней присмотреть, пока Хелен отошла поговорить по телефону. Ему было пять.
У меня перехватывает дыхание. Я опускаюсь на бордюр.
Два дюйма, семь минут – жизнь такая хрупкая, такая дразнящая.
Словно все мы, притворяясь, смотрим в одно большое, вытягивающее зеркало.
Я больше не понимаю, какие чувства вызывает у меня Челнок. Отвращение уступает место жалости.
Я поднимаю голову.
– Поэтому ты решил, что он причастен к исчезновению Лиззи? – спрашиваю я. – Думаешь, он испытывал патологическое сожаление, извращенную печаль? Или был хладнокровным психопатом, намеренно убившим их обеих?
– Второе. Но я бы поставил на оба варианта. Я также готов рискнуть деньгами, что Челнока больше на этом свете нет.
– Ты так в этом уверен.
– Как и в том, что та девушка с браслетом мертва.
Я потрясена. Ничего себе. Сам про нее вспомнил.
– Я знаю, что ты хранишь ее фотографию в своем пикапе, – говорю я тихо. – Знаю, что это та самая девушка, которой принадлежал браслет с места преступления на фотографии. Можешь рассказать мне о ней, или когда-нибудь она сделает это сама. Тебе решать.
– Я понял, что ты обшарила мой пикап, через пять секунд после того, как вернулся.
– Это ты оставил подвеску у меня на пороге? – Не хочу, чтобы голос выдавал волнение. – У Эмм точно такая же. Ты что, играешь со мной в какую-то игру? Все выясняешь, не мошенница ли я?
– Это ты у нас игрок, Вивви. Я стараюсь не отставать.
Шарп наблюдает, как я достаю из кармана заколку Лиззи и собираю волосы в небрежный пучок.
Я указываю на мавзолей красного кирпича за спиной.
– Если я достану это кровавое лассо из твоего багажника и покажу матери Челнока, не заявит ли она, что оно принадлежало ее сыну?
– Судя по моему опыту, это будет зависеть от уровня алкоголя в ее крови. Иногда лассо, Вивви, это просто лассо. А пятно крови – просто пятно. Иногда мужчина пропадает без вести, а исчезнувшая девушка давно мертва, и лучше оставить их в покое.
Это не те слова, которых ждешь от полицейского, по крайней мере такого, каким Шарп хочет казаться. Я спотыкаюсь о бордюр.
Он открывает мне дверь с водительской стороны и захлопывает ее за мной. Пока я включаю зажигание, он все еще стоит ко мне спиной, разговаривая по телефону. Я размышляю, не нажать ли на газ и не оставить ли его там, где стоит, но размышляю слишком долго.
Он в джипе, пристегивается ремнем. На лице снова гладкая резиновая маска.
– Сегодня Брандо не работает, – сообщает он.
– Что?
– Брэндон, он же Брандо Уилберт, охранник на полставки, следующий в твоем списке.
Спокойно, как будто мы только что не выясняли отношения на тротуаре.
