Хори вышел из шатра. Город вновь, уже в который раз за этот день, сменил свой облик. Теперь его улицы заполнили исключительно детские голоса. Взрослое население завершало Первый День Праздника Великой Убасти обильной трапезой из жертвенного мяса, предоставив младшему поколению вытворять все, что заблагорассудится. Ребенком Хори был лишен этой радости — отец неизменно сажал его и сестер за стол вместе со взрослыми, когда так и подмывало выбежать на улицы Гераклеополиса вместе со всеми детьми. Игры плебеев — не для господ, бросил тогда отец в ответ на его мольбы. Да и теперь, будучи ненамного старше их, он с завистью смотрел на мелюзгу, с визгом носившуюся друг за другом с факелами; с искрами во все стороны, с отчаянными прыжками через огонь. Дети постарше жарили на огне разную снедь, овощи и фрукты по большей части, но возле домов побогаче ударял в ноздри запах жаркого. На Хори поглядывали с подозрением, даже самый последний бродяга получал в этот вечер если не кусок мяса, то миску похлебки, и мог сколько угодно сидеть у огня в таверне. Факела у него не было, и он шел от костра к костру, пока не добрался до выхода из города. Лунного света не хватило бы, чтобы добраться до Храма Осириса, и он задержался у огня. Дорогая одежда дала повод отнестись к нему с должным почтением, и сразу несколько мальчишек вызвались сопровождать его до Храма, надеясь на щедрое вознаграждение. Он дал двоим по мелкой монетке, вспомнив девочку из шатра, — завидев деньги, мальчишки с неистовым рвением похватали несколько потухших факелов и бросились зажигать их от костра. Храм Осириса он увидел минуты через три — если бы не яркое пламя костров, то его силуэт был бы заметен от крайних домов Бубастиса. Мальчишки, отталкивая один другого, совали ему в руки горящие факелы, и он дал им еще по монетке.
— Пить или не пить? — Хори понюхал остывшую жидкость. Она приятно пахла мятой. Он отхлебнул глоток — вкус был явно хуже, чем запах, к тому же, маслянистая пленка противно плавала на поверхности.
— Фу, гадость, — подумал он вслух и, зажав нос, выпил содержимое, пока на зубы не налипла гуща. — Тьфу, — он сплюнул остатки листьев на землю. О том, чтобы есть эту дрянь, в рецепте речи не было.
Хори закрепил факелы у самого входа в Храм и медленно вошел внутрь. Статуя Осириса неясными отсветами угадывалась у дальней стены. Хори, почти на ощупь, подошел ближе и поставил сосуд на пол. Он собрался с духом и неторопливо начал произносить слова гимна:
