Катерина разрыдалась, отчаянно, в голос, благо огромная пуховая подушка и толстенная, «сталинская», кладка дома гасили все звуки. Разрыдалась без всякой оглядки и стеснения, от бессилия, от проклятого «дежа вю», которого так боялась. Просто счастье, что Мишки нет, в который раз подумала она. Страшно захотелось позвонить Артему, услышать родной голос, поплакаться в жилетку, но, конечно, не могла она, так вот, с переляку, Темку до смерти напугать, благо он сам, наслушавшись израильских новостей, позвонил пока ее не было, разговаривал с отцом, который, как всегда, петушился и все проблемы отметал с порога. От мысли об Артеме Катерине полегчало, перестало свербить в носу, в комнате, казалось, посветлело, глухо шуршащая карусель бликов на стене от несущихся по Ленинскому проспекту машин убаюкала, как когда-то в детстве, превратилась в веселую чехарду солнечных бликов на незнакомой реке, легкую качку странного корабля с забавным, как из мультиков, зеленым дракончиком со стрекозиными крыльями на парусе. Захлестнуло детское незамутненное ощущение свободы и праздника, как когда-то на даче, первого августа скрытно от взрослых, с карманами, полными картошки, убежав на весь день в лес, (ночью-то все-таки боялись) со щенячьим восторгом до полного изнеможения праздновали День Лешего, то есть бесились, как могли, а потом, по возвращении, всем крепко доставалось, но через год все неизменно повторялось.
Нинетис, в дорогой одежде, украшенная тяжелыми золотыми браслетами и ожерельями, возлежала на мягком невысоком ложе, установленном в тени полога на палубе, и разглядывала реку. Перед ней стояли кувшин с водой и чаша с фруктами. Рядом, на солнце, стояла рабыня, терпеливо ждущая распоряжений. Шум стоял неимоверный — река была запружена фелюками и кораблями самых разных форм и размеров, но их корабль выделялся и величиной, и богатством резьбы и украшений. Ветра не было, и корабль медленно дрейфовал вниз по течению вместе со своими менее родовитыми соседями, поскольку гребцы не смогли бы опустить на воду весла из-за тесноты. Казалось, окружающие стремятся произвести как можно больше шума и треска: дудки, трещотки, свистки, барабаны, странные устройства, которым и названия-то не подобрать — все шло в дело. Сестры, разодетые так же, как и она, подскочили со смехом, подхватили под руки, закружили в бешеном веселом танце.
— Ты что, сестрица, скучаешь? В семнадцать лет самое время о женихе подумать, тебе вон повезло — праздник как на заказ, а на нас, старух, уже и не смотрит никто, одна и надежда, что племянницы Фараона.
— Точно, Нинетис, — подхватила вторая, — будешь сидеть в стороне и стесняться — время-то и пройдет.
— Оставьте ее, — вступился Хори, — не хочет, так нечего и заставлять.
— Тебе, Хори, хорошо так говорить, ты кого только пальцем поманишь — сама к тебе прибежит, правда, Абана?
— Майатис, ты еще так молода, а уже сейчас в трауре — танцуй, радуйся; да стоит мне только моргнуть — любой будет твой, только, чур, с Абаной не делить. А за Нинетис вы не беспокойтесь — нет того, кто перед ее красотой устоит.
— Не надо так, — Нинетис прильнула к Хори, — они же не виноваты, что похожи на Ахмеса, а матери я совсем не помню — все говорят, что она была красавица.
— Отец говорит, что ты — вылитая мать, а если так, то никто с ней не мог сравнится!
— Сестры не могут тебе простить, что ты отнял у них мать. Они говорят, что если бы отец не настоял, вся наша жизнь пошла бы иначе, Фараон приблизил бы свою дочь, и мы бы жили в Бубастисе, во дворце Фараона, а не на краю света.
Нинетис прижалась сильнее и почувствовала, как Хори напрягся, как непроизвольно шевельнулось его мужское отличие, как он дернулся, застеснялся самого себя и попытался отстраниться от нее, но очень осторожно, чтобы не оттолкнуть. Нинетис отпустила брата и сделала вид, что ничего не заметила.
— Ох, Нинетис, — Хори преодолел свое возбуждение, — ты слишком добра ко всем, совсем как наша мать.
— Можно подумать, ты видел Бактре, — Нинетис кисло усмехнулась, — если на то пошло, то это я ее видела, хоть и совсем не помню.
— Ты очень на нее похожа — так говорит Юсенеб.
— Этот надменный старый раб… что только ты в нем нашел?
— Долго рассказывать, но ты его узнаешь по-настоящему, поверь мне. Дело даже не в этом: ты не желаешь видеть в людях зла, а ведь сестры ТЕБЯ ненавидят. Да и отец старается не замечать, то ли ты слишком напоминаешь Бактре, то ли разочарование было столь сильно. Вместо тебя должен был родиться я, а когда все-таки появилась ты, третья дочь, то Ахмеса выставили на посмешище: что за правитель — наследника сделать не смог. Сестер он с рождения не замечает, а на тебя, особенно в последнее время, просто смотреть не может — так ты похожа на Бактре. Абана с Майати этим только и пользуются — неужели тебе все равно?
— Ну, может, они не такие красивые, но они нам сестры.
