— Оставьте его!! — вмешалась Нинетис, и, странное дело, старшие сестры послушались ее мгновенно. — Ну-ка пойдем! — Нинетис схватила Хори за руку и потянула вниз, в каюты.
— Рассказывай! — потребовала Нинетис, когда дверь за ними захлопнулась. — Я жду!! — повторила она нетерпеливо.
Хори молчал. Крики на палубе нарушали тяжелую тишину, заполнившую господскую каюту. Светло серые глаза Нинетис становились то нестерпимо зелеными, то в них открывалась черная бездна, то, как сейчас, проявлялась кошачья гипнотическая желтизна, парализующая волю. Эти глаза ее матери Бактре с самого рождения поставили Нинетис отдельно.
— Еще одна кошка, такая же, как и ты, — только и промолвил Ахмес, когда впервые увидел свою третью дочь. Бактре, еще не оправившись после родов, поспешила забеременеть вновь. Она почти не вставала все девять месяцев, но на четвертые роды сил уже не хватило. Прошел слух, что маленькая Нинетис выпила из матери все соки. Слуги опасались Нинетис, сестры чурались ее, родной отец, видя в совсем маленькой девочке свою умершую жену, не смог преодолеть собственной растерянности и старался не замечать младшей дочери. Лишь Хори, инстинктивно чувствовавший в ней равную самому себе, считал Нинетис первым и лучшим другом, так что она, тихая господская дочь, просидела все свое детство в дальнем углу, внимая словам старого Юсенеба, подчеркнуто ее не замечавшего, наверное, следуя древней традиции своего народа.
Как и два года назад, когда Хори впервые познавший женщину, прибежал в растерянности искать поддержки у сестры, она не проронила ни слова. Она молчала, пока Хори рассказывал, что произошло с ним в последние сутки, когда он, прекратив метаться туда и обратно по каюте, закончил свое повествование, и облегченно опустился на покрытую ковром банкетку, молчала, когда в каюту спустился Юсенеб, и сказал, что все готово для спуска на берег.
— Хори, — промолвила Нинетис чуть слышно, — будь осторожнее.
Осоркону сразу же донесли о чудесном плавании корабля Ахмеса, и он, поразмыслив, приказал своему церемониймейстеру с командой отправляться на берег и лично препроводить гостей во дворец. Старый Осоркон сразу же почувствовал признаки смуты, которая, впрочем, всегда сопровождает всяческие чудеса. Вооруженная свита была нужна ему не столько, чтобы приветствовать сына давно умершей дочери, а лишь своим присутствием приструнить особо ретивые головы. Он слишком долго правил: его дети состарились, его повзрослевшие внуки, привыкшие в детстве к баловству и щедрым фараоновым подаркам, теперь откровенно желали его смерти, чтобы успеть насладиться властью. Становилось все труднее отражать набеги соседей, пытавшихся тут и там не только найти слабые места на границах его царства, но и проникнуть внутрь, купить его когда-то любимых внуков, а теперь наглых молодых людей, готовых продать Египет всего лишь за призрак власти. Осоркон стал суеверен, окружил себя предсказателями, не делал без них ни шагу, а когда очередной оракул, следуя больше сплетням из дворца, нежели божественному провидению, предсказал падение Египта от руки Фараонова наследника, и вовсе перестал доверять кому бы то ни было — он больше полагался на заклятых врагов, чем на собственных подданных.
Процессия, медленно поднимавшаяся ко дворцу от Нила представляла собой довольно пестрое зрелище: толпа клубилась вокруг двух параллельных рядов фараоновой стражи. Воины нервничали, поскольку не могли понять общего ажиотажа, царившего в народе по поводу прибывшего корабля, гости же были поражены многолюдьем столицы, недоступным воображению провинциалов. Осоркон сосредоточенно наблюдал за втягивающейся во дворец массой. Во главе процессии располагались господские носилки, подле ехал на лошади молодой человек в золоченых царских доспехах. Сразу за ними следовали три женские фигуры на разукрашенных лентами верблюдах. Ряды воинов с трудом сдерживали толпу вокруг процессии. Слуги гостей, оказавшиеся с центре оцепления, явно чувствовали опасность. Перед входом во дворец носилки остановились, но вместо наместника Гераклеополиса Ахмеса какой-то старик, медленно откинув полог, спустился на землю и, воспользовавшись всеобщей суетой, быстро затерялся в толпе.
— Выясни, кто это был! — Осоркон покосился на начальника стражи, дабы убедиться, что тот все понял, и, подумав, добавил, — этот человек показался мне знакомым, приведи его ко мне.
