Юсенеб быстро понял, что сильно переплатил — и четверти того, что он сунул хозяину, хватило чтобы накормить приличную компанию. Но была и приятная сторона: слуги тащили все подряд, и, стремясь угодить щедрому гостю, обильно уставили стол той, позабытой им, едой, что он когда-то любил, но был лишен почти сорок лет. Юсенеб ел не торопясь, древний старик, он был довольно крепок, еще остались кое-какие зубы, и можно было насладиться тушеным мясом, приготовленным по старым рецептам. Здесь подавали вино вместо расхожего египетского пива, и он, сделав несколько неосторожных глотков, слегка захмелел, так как давно не пробовал вина. Он был одет в одежды египтян, и его не мог выдать акцент, стершийся за все эти годы. Он наслаждался трелями дорогой ему речи, звучащей слегка по-другому, ведь прошло столько лет. Он почувствовал атмосферу прежнего дома, здесь в самом сердце Египта. Интересно, подумал он, помнят ли эти люди его имя? Он, конечно, мог спросить, но тогда непременно возникли бы встречные вопросы, а это опасно и совсем ни к чему, и лучше поддерживать инкогнито, а то чего доброго, примут за шпиона и выдадут фараоновой страже. И все-таки, в глубине души, он хотел, чтобы его узнали, чтобы пали ниц, воздали прежние почести, чтобы волны восхищения и ужаса вновь понеслись от него расходящимися кругами.
Он когда-то был их царем, он повелевал судьбами, пред ним трепетали, его боготворили, а потом судьба бросила его в египетское рабство. Но Осоркон смилостивился, он был невероятно умен и хитер, этот Осоркон, и сделал Юсенеба воспитателем Ахмеса, отца которого сам же и убил. Теперь Юсенеб вновь свободный человек, но можно так легко обмануться, ведь Фараон не забыл, кем был когда-то Юсенеб, а то, что Ахмес даровал ему свободу, еще ничего не значит. Он с интересом вслушивался в разговоры вокруг, с высоты анонимности взирая на соплеменников. Он никуда не торопился, еды было довольно, и скоро его оставила в покое прислуга. Он отодвинул в сторону вино, не хватало только напиться с непривычки. С наступлением вечера в заведении становилось людно, он по-прежнему не мог подобрать ему подходящего названия, в Гераклеополисе такое было немыслимо — там с подозрением относились к чужакам. Здесь же, египетская речь мешалась с его родной, так что его присутствие никого не смущало, напротив, хозяева были рады каждому гостю.
Постепенно шум становился все громче, подогретые вином и пивом страсти накалялись, и он вдруг вычленил из какофонии звуков свое имя, не нынешнее, а то прошлое имя, глубоко спрятавшееся от греха подальше в закоулках памяти. Юсенеб пересел поближе, насколько позволяли приличия, и вслушался в разговор. Он с удивлением обнаружил, что действительно говорили о нем, но как странно и глупо все обернулось. Все было так неправильно, каждый факт вывернут наизнанку, его имя упоминалось не иначе как с проклятиями. Получалось, что это он навлек на свой народ неисчислимые беды, поддавшись соблазну покорить Великий Египет, пользуясь мнимой его слабостью, он втянулся в грандиозную авантюру, приведшую к краху не только его лично, но и всех его подданных, лишившихся сильного войска, лучших мужчин, канувших в египетских песках. Всего лишь года два, как он получил возможность свободно передвигаться, с горечью думал Юсенеб, выбираться из дворца Ахмеса наружу, где за тобой не следят постоянно чужие, завистливые глаза, да и куда он мог дойти — только до ничтожного провинциального базара, где и на своих смотрят косо, а чужаков там гонят прочь, чтобы не мешали, не создавали конкуренцию, и лишь клочками доходили сплетни через юродивых, бродяг и странников, справедливо опасавшихся неосторожно вылетевшего слова. Ну да, все правильно, верная почти победа обернулась поражением, и кого в нем винят? Конечно же, его самого!
Конечно же, того, кто раньше был почти богом, а потом исчез, сгинул без следа. Впрочем, очень похоже, что Осоркон хорошо позаботился о слухах, ведь кто мог понять, почему он, Юсенеб, уже выиграв великое сраженье, оказался пленен? Кто мог понять, что вмешались иные силы. А из прежних остались в живых, пожалуй, только Осоркон да он сам. Но Осоркон правит Египтом, а он… он обложил бы богатый Египет данью, такой данью, что стонали бы его обитатели, а его собственный народ возрадовался бы и возвеличил бы его еще больше. Теперь же, Юсенеб не мог сдержать горьких слез — проклято его имя и его память, и так страшно в конце вдруг осознать, что злая судьба может играть еще более злые шутки. Он надеялся, что его имя сохранится в памяти его народа, как имя великого воина, если не при жизни, так после смерти, и о нем будут слагать легенды. Какая наивность, и как коротка народная память. Нет, он не хотел быть узнан. Кто знает, может, они накинутся на него и пинками выместят злобу, может, просто убьют, или, потехи ради, кликнут стражу, а может быть, он и получит часть былых почестей, но сквозь зубы, с косыми взглядами исподлобья и с фигой в кармане, что еще больнее.
