Некоторое время они смотрели друг на друга, причем это был слишком неравный поединок. Юсенебу полагалось пасть ниц, прятать взгляд перед Фараоном, целовать землю, лепетать положенные слова про жизнь, силу и здоровье, но он не сделал этого. Он все так же сидел, опершись о стену, не говоря ни слова.
— Этот мальчишка, — Осоркон нарушил молчание, и взгляды их встретились, — расскажи мне о нем.
— Что бы ты хотел узнать?
— Не притворяйся! — сверкнул глазами Осоркон, — я знаю, кто он!
— Зачем же ты спрашиваешь, если знаешь?
— Я прикажу бросить тебя в клетку с гиенами!
Юсенеб усмехнулся:
— Что ж, если у гиен нет более подходящей пищи, они съедят и меня, но это никому не доставит удовольствия, в том числе и гиенам. Но может быть, мои соплеменники будут удовлетворены — их проклятия будут услышаны богами.
— Можно придумать смерть и помедленней, если ты будешь упорствовать. Я знаю, что мальчишка посвящен! Он так уверен в себе, что даже не потрудился скрыть это от меня.
— Неужели ты, Великий Осоркон, опасаешься почти еще ребенка? Неужто твои лета пасуют перед шестнадцатью годами? Владыка Египта, и провинциальный сопляк, не нюхавший жизни…
— Полно, Юсенеб, мы оба знаем, о чем идет речь. Я узнал этот взгляд. Это ЕГО глаза, и ты можешь и дальше юлить, сколько тебе вздумается, но ты и сам понимаешь, что если ОН не выдержал испытания, то не выдержит и ЭТОТ!
Осоркон не назвал имени своего брата, видимо, даже после всех этих лет он опасался возмездия.
— Ты всего лишь оправдываешь убийство…
— Нет, Юсенеб! Мы оба хорошо знаем, где правда, а где ложь! Египет вечен, а мы всего лишь слуги богов, и тот, кто идет поперек их воли, должен знать, что дорого заплатит за дерзость.
Ложь, подумал Юсенеб, какая неприкрытая ложь, украшенная красивыми словами. И они оба прекрасно понимают это. Вот только непонятно, зачем Осоркон играет в эту странную игру? Сентиментальность на старости лет или еще одна хитроумная ловушка?
Осоркон принял молчание Юсенеба за согласие:
— Пойдем, будешь моим гостем, пиршество уже закончилось, но для старых друзей всегда что-нибудь найдется.
Такого оборота Юсенеб не ожидал — не хватало только появиться у Фараона на празднике и быть узнанным. Хватит уже позора на его седую голову, как же, «старый друг». Юсенеб снова почел за лучшее ничего не ответить.
— Или тебе приятнее общество гиен?
— Зачем ты хочешь разрушить Гераклеополис?
— Быстро в Бубастисе распространяются слухи. Да кто сказал, что Гераклеополису что-то угрожает? Мы сейчас ни с кем не воюем. Или ты снова хочешь славы, хочешь возглавить войско?
— Я больше ничего не хочу, Великий Осоркон, — Юсенеб поднялся, — слава — это, конечно приятно, но и позора я тоже не хочу на старости лет, и если гиены призваны избавить меня от позора, то…
— Да!.. Ты все тот же… Думаешь, я не знаю о тайном знаке на плече мальчишки?! Думаешь, я не знаю, что делается в Гераклеополисе? Я, Великий Осоркон, хочу, чтобы моих вассалов окружали преданные рабы.
Осоркон резко поднялся и вышел. Дверь захлопнулась, но светильники и табуретка остались в келье. Юсенеб опустился на место, где только что сидел Фараон, и протянул руки к огню — холодные камни давали о себе знать. Странно как-то — зная обычаи, Юсенеб не мог взять в толк, зачем Осоркону понадобилось спускаться в подземелье. Пригласить на праздник? — Да по мановению его руки Юсенеба приволокли бы в любое место, поскольку Фараон никого и не спросит, нравятся ли ему праздники. Праздники нравятся всем, а если кто побрезгует… Юсенеб невесело усмехнулся, да уж, побрезговать приглашением Фараона… Славный конец, быть сожранным голодными гиенами. Но все-таки, зачем ему самому тащиться в подвал? Или он не хочет, чтобы Юсенеба видели и узнали… Но почему? Опасается смуты? Его имя и так не особо популярно, как он слышал в трактире. Причина, конечно, должна быть, Осоркон очень хитер, и эта его странная последняя фраза, что она могла значить?
— Пойдем, — дверь отворилась, и два стража подхватили по факелу.
