Теперь я вижу его гораздо лучше, отделенного от толпы в момент неподвижности, окруженного резкими движениями, враждебными взглядами, раздраженной спешкой тех, кто точно знает, куда идет, людей, утомленных работой в конторах, спешащих сесть на поезд, подстегиваемых обязанностями и запутавшихся в паутине связей, которых у него сейчас нет, как у бродяги или лунатика, хотя в кармане лежит паспорт, он в полном порядке, и билет на поезд в левой руке, незанятой чемоданом — европейским, потертым в поездке, но все еще достойного вида, обклеенным яркими наклейками с названиями отелей и трансатлантических лайнеров, которые смогу увидеть и я, если мое внимание будет работать как увеличительное стекло, как утомленные и жадные глаза Игнасио Абеля. Я вижу руку, обхватившую кожаную ручку, ощущаю излишнее напряжение, с которым пальцы сжимают ее, боль в суставах, повторяющих это движение уже больше двух недель, с тех пор как этот самый силуэт высокого мужчины средних лет, который сейчас почти сливается с толпой, одиноко перемещался в ночи по одной из улиц Мадрида, где фонари не горели, разбитые или закрашенные синей краской, и свет просачивался только из-под закрытых ставней некоторых окон. Тот же силуэт, вырезанный из фотографии Пенсильванского вокзала и наклеенный на снимок перспективы одной из мадридских улиц — может быть, Альфонса XII (ее переименовали, и некоторое время она носила имя Нисето Алькала-Саморы; сейчас ее переименовали еще раз, теперь в честь аграрной реформы{2}), — на тротуар у домов напротив решетки парка Ретиро{3} пятнадцать или двадцать дней назад, когда он идет в полдень к вокзалу, так прижимаясь к стенам, что чемодан порой задевает углы домов, с желанием слиться с тенью, особенно когда в тишине комендантского часа слышно, как приближается звук мотора, который может означать только опасность, хотя все бумаги с собой и в порядке, имеются все справки с соответствующими подписями и печатями. Следовало бы знать точную дату отъезда, но даже сам он не считает дней, проведенных в пути, а время стремительно утопает в прошлом. Город во тьме, осажденный страхом, сотрясаемый гулом битвы, рокотом самолетов, которые приближаются, но пока не более чем эхо далекой грозы. Он бросает взгляд на один из циферблатов часов на металлических арках и высчитывает, что в Мадриде стемнело уже несколько часов назад, там темно сейчас, когда он остановился, потому что его позвал какой-то голос, когда минутная стрелка дернулась вперед в спазме, одинаковом на всех светящихся сферах, и совершила прыжок с восьми оставшихся минут на семь — тот толчок времени, похожий на неизбежное биение сердца, шаг в пустоту, который делаешь, погружаясь в сон: без семи четыре; в четыре отъезжает поезд, на который нужно сесть, а он еще понятия не имеет, куда идти, который из путей, пересекающихся в толпе, подобно волнам и потокам на поверхности моря, приведет его к пункту назначения. Как в ясном сне, теперь я могу видеть его повернувшееся лицо, уже с совсем близкого расстояния, так же, как он видел его сегодня утром, стерев ладонью пар с зеркала, перед которым собрался бриться, в номере отеля, где провел уже четыре ночи и куда, как он знает, больше никогда не вернется. Теперь двери за ним закрываются навсегда, и он исчезает, не оставляя следа в местах, в которых оказывается, как когда человек проходит по коридору в гостинице, поворачивает за угол — и как будто здесь его никогда и не было. Он видел это лицо, бреясь перед зеркалом в ванной комнате сегодня утром, в номере, который покинет, — наконец он был в этом уверен, потому что несколько часов назад получил телеграмму, она теперь лежала развернутая на прикроватной тумбочке рядом с бумажником, очками для чтения и письмом, которое ему вручили вчера во второй половине дня и которое он, прочтя, едва не разорвал.
