Посреди сутолоки Пенсильванского вокзала Игнасио Абель остановился, услышав, как кто-то позвал его по имени. Я вижу его сначала издалека, в толчее часа пик, как на какой-нибудь фотографии тех времен, мужскую фигуру, неотличимую от других, кажущихся крошечными на фоне архитектурных громад: легкие пальто, плащи, шляпы; женские шляпки набекрень с перышками сбоку; фуражки с красными козырьками у носильщиков и железнодорожных служащих; размытые лица вдалеке; расстегнутые пальто с разлетающимися при энергичной ходьбе полами; людские потоки, которые пересекаются, никогда не сталкиваясь друг с другом, каждый мужчина и каждая женщина — фигура, так похожая на других и все же наделенная несомненной индивидуальностью, как и уникальная траектория, которой она следует в поисках определенной цели; стрелки, указывающие направление, таблицы с названиями населенных пунктов, временем прибытия и отправления, металлические лестницы, которые звенят и дрожат под галопом шагов, часы, висящие на металлических арках или венчающие вертикальные указатели с большими листами календаря, позволяющими издалека увидеть, какой сегодня день. Необходимо, чтобы все было точно: буквы и цифры такого же насыщенного красного цвета, как козырьки у работников станции, они указывают на день почти в самом конце октября 1936 года. На освещенных циферблатах всех часов, развешанных, словно пленные глобусы, высоко над головами людей, стрелки показывают без десяти минут четыре. В этот момент Игнасио Абель продвигается по вестибюлю вокзала, по огромному пространству с мраморными плитами, высокими металлическими арками, закопченными стеклянными сводами, пропускающими золотой свет, в котором растворяется пыль вместе с гулом голосов и шагов.
