В течение какого-то времени это секретное культивирование своей особости позволило ей отсрочить признание ошибки, которая становилась все более серьезной оттого, что была абсолютно необъяснима. Один разрешенный себе акт свободы— и запущена цепная реакция. Ей и самой оказалось не совсем понятно, как так произошло, но упорное стремление к независимости, самозабвенное отношение к науке, толчок к размышлениям со стороны матери и близость к ней привели ее в ту точку, когда никакого усилия уже не потребовалось: ноющая после долгих часов сидения в офисе за пишущей машинкой спина; пять лестничных пролетов; раздраженный и герметично закрытый муж, глубоко обиженный отсутствием справедливости, раненный в своем самолюбии безразличием к нему со стороны мира и письмами с отказами от издателей. Оглянувшись вокруг, она вдруг увидела, что совершенно не может объяснить себе, как же оказалась в этом положении — как, каким образом, в результате какой суммы ошибок; словно в конце очень длинной и утомительной поездки вдруг обнаруживаешь себя с чемоданами на перроне вовсе не той станции, что тебе нужна, поезд, в котором ты прибыл, уже теряется в дали, другого в ближайшее время не предвидится, на вокзале никого нет, даже в том еще открытом окошке, где можно было бы узнать расписание или купить другой билет. Никто иной, кроме нее самой, не завязывал ей глаза черной повязкой, не выбирал для нее темницу и не поворачивал ключ в замке. Однако ей даже не потребовалось усилия воли и ловкости пальцев, чтобы нащупать узел на затылке и развязать. Повязка, ослабнув, упала сама. И однажды Джудит Белый обнаружила себя в комнате, в которой не было никого, кто бы предложил ей остаться, и ничего, что выглядело бы ее собственным, в которой малопривлекательный и не очень опрятный человек говорил, без конца размахивая руками и потряхивая головой, держа сигарету в пожелтевших от никотина пальцах с грязными ногтями, рассыпая вокруг пепел и бросая окурки на пол. В действительности то, что он говорил, не было столь блестяще, и повторял он одно и то же: по кругу, много раз, слово в слово; и слова эти не являлись, в общем-то, его словами, хотя и не были чужими. Они носились в воздухе, переходя из уст в уста, из одной листовки в другую, иногда вырастая большими буквами на плакатах, выкрикивались в холодном исступлении политической дискуссии, в которой прежде всего срочно требуется уничтожить оппонента, разбив все его аргументы, приговорив его к какой-то страшной пыльной буре, как та, что в один страшный момент, похоже, поглотила Льва Троцкого. Освободившись от повязки, которую она собственными руками туго затянула на своей голове несколько лет назад, ее глаза видели теперь мужчину, что разглагольствовал, не глядя на нее: кудри падают на лоб, беспорядочно двигаются руки, энергично перемешивая сигаретный дым перед ее лицом. Ее он не замечал, но и до нее слова его доходили каким-то гулом или комариным звоном, она их почти не разбирала, будто вместо повязки на глазах в ее ушах появились затычки. В тот момент она подумала, что, возможно, беременна. По пальцам пересчитала дни, нашла в календаре отметки предыдущих месяцев, с бесстрастным лицом пыталась припомнить какую-нибудь точную дату. Три-четыре дня задержки. Пока этот почти незнакомец говорит, зародыш, посеянное им семя, уже, по-видимому, растет у нее в животе, малюсенький комочек клеток — семечко, проснувшееся в черной плоти земли, теперь оно прорастает. Огромное последствие — чего? Чего-то такого, чему она не придала сколько-нибудь серьезного значения и что не доставило ей заметного удовольствия, если сбросить со счетов чувство облегчения, когда все закончилось. Совершенно хладнокровно она приняла решение умолчать о том, о чем только что собиралась сказать. Заметила, как инстинктивно сжались губы. Ничего она ему не скажет, постарается сделать аборт. Сделать быстро, как можно раньше, сделать втайне, чтобы смягчить свое горе, гнетущую душу тоску. Ребенок, которого она так хотела, человеческое существо — крепкое, деликатное и благородное, — которого она иногда представляла себе растущим подле себя в не очень определенном будущем — нет, родиться от такого убожества он не может. Той ночью почти не спалось, а на следующий день во время обеда она отправилась съесть свой сэндвич на ступеньках лестницы Публичной библиотеки — на улице светило солнце, воздух был теплым и мягким, как и всегда в середине марта. Джудит разглядывала людей вокруг, размышляя о том, что никто из них и не догадывается о ее секрете и не способен проникнуться ее тоской: машинистки, продавщицы магазинов и супермаркетов, девушки, на вид моложе ее, одетые с той раскрепощенностью, которую сама она уже утратила, тайком переглядываются и тихонько пересмеиваются со служащими ближайших банков, которые тоже поглощают свои обеды, рассевшись на мраморных ступенях и металлических скамейках. Она доела свой сэндвич, не почувствовав его вкуса, плотно закрыла термос с кофе, встала, отряхнула от крошек юбку. Некоторое время назад, когда она переходила проспект, ей стало как-то нехорошо, словно подступала тошнота. Теперь же, когда она спускалась по ступеням, в животе возникло странное ощущение: сжатие, мягкий спазм и теплое извержение. Не веря самой себе, завороженная, почти что с облегчением, перетекающим в явленную ей милость, с той легкостью, что чуть ли не вздымала ее над землей на каблуках туфелек, которым так мало уделялось внимания в последнее время, она почувствовала, что пришли месячные и что ярмо кошмара и смирения, на которое всего мгновение назад она была обречена, мгновенно пропало, выпустив ее, открыв глазам чистое, прозрачное будущее, и уж на этот-то раз она сумеет им распорядиться — правильно. Глаза легко и ясно, без лишних усилий, так же, как фиксировали перед собой движение машин на Пятой авеню, увидели солнце в окнах и стальные прожилки рам на только что отстроенном небоскребе, рекламу мыла на боку трамвая, каждую из ошибок, допущенных в прежней, уже отмененной жизни, каждый из ее будущих шагов, и все мрачные тени, окружавшие ее с физической ощутимостью высоких городских стен или туннеля, пробитого в скале, рассеялись, подобно дымке, унесенной поднявшимся ветерком.
