Тем утром ей хотелось сделать все и сразу, скажет она потом Игнасио Абелю. Пойти на улицу, растянуться на белом, вкусно пахнущем покрывале постели, как можно скорее написать матери, выведя в правом верхнем углу слово «Мадрид» и сегодняшнее число, настучать на машинке путевые заметки: зафиксировать ощущение, что она тут же, стоило пересечь границу, оказалась в другом мире; что увидела здесь более бедный народ с более темными лицами, с очень внимательным и пристальным взглядом, который поначалу сбивал ее с толку; что, когда стемнело, она, всматриваясь в окно поезда, смогла разглядеть очертания голых скал и ущелий, в точности такие, как на гравюрах в путеводителях; что она то и дело просыпалась от жестких толчков и тряски поезда, гораздо более медленного и неудобного, чем во Франции, и что с первым утренним светом перед ней раскинулись плоские абстрактные пейзажи землистых тонов, гладкие и сухие, будто ковер палой листвы. Хотела почитать книгу Дос Пассоса, которую привезла с собой, и в то же время сесть за стол, положить рядом с собой словарь и взяться за роман Переса Гальдоса, который много лет назад порекомендовал ей профессор в Колумбийском университете, или выйти с этим романом под мышкой и отыскать для начала те улицы, по которым ходили его персонажи. Она садится перед пишущей машинкой и открытым окном, и к ней в первый раз приходит осознание, что она стоит на пороге, чувствует на кончиках едва касающихся клавиш пальцев неизбежность книги, в которой отразится все, что с таким удовольствием она ощущает прямо сейчас. Это не будет ни репортажем, ни путевыми заметками, ни романом; неуверенность, сомнения ранят ее в той же степени, в какой и стимулируют; она интуитивно чувствует, что если будет настороже, но при этом позволит увлечь себя жизненному потоку, то найдет, нащупает начало — тонюсенькое, как кончик ниточки; нужно будет ухватить его, зажать в пальцах, не упустить; но если чуть пережать, нитка может и порваться, и найти ее вновь не удастся. Через окно с улицы доносятся голоса бродячих торговцев, воркование голубей, шум машин, звон колоколов. Мелодии колокольного звона меняются каждые несколько минут или смешиваются: горизонт над крышами сплошь утыкан колокольнями. Раздался стук в дверь, а она так глубоко ушла в себя, что от неожиданности екнуло сердце. В комнате горничная с подносом, и Джудит на пока довольно ходульном испанском попыталась ей объяснить, что, должно быть, произошла ошибка, потому что она ни о чем не просила. «Это от хозяйки, на случай если сеньорита голодная с дороги, ведь из-за границы приехала». Девушка очень молоденькая, с черной головкой и лицом, которое у Джудит, напичканной разными образами, сразу же вызвало в памяти образ камеристки, склонявшейся перед инфантой в «Менинах». Горничная поставила поднос на стол, отодвинув локтем пишущую машинку, на которую не преминула обратить внимание, поскольку предмет был никак не женский, даже если эта женщина — иностранка. «На здоровье», — большая чашка кофе, молочник, круглая белая поджаренная булочка, разрезанная посредине, сочится золотисто-зеленоватым оливковым маслом, кристаллы соли сверкают на солнце. И вдруг ее пронзает острое чувство голода и облегчения от отсутствия запаха прогорклого масла. Пропитанный маслом хлеб хрустел на зубах и таял во рту, крупинки соли взрывались на языке и небе зернами наслаждения. Клетчатой салфеткой отерла масло с уголков губ, убрала полоску молока вокруг рта. Неожиданно все вокруг как будто вступило в сговор ради ее счастья, даже ее усталость и сладкая сонливость, пробужденная отправленным в желудок горячим кофе с молоком, и перезвон церковных колоколов, с первым ударом которых над крышами испуганно заметались голуби. Не открывая чемодан, она сняла туфли и присела на постель, далеко не такую мягкую, как постели во Франции или Германии, чтобы помассировать опухшие и уставшие за долгие часы пути ноги. На секундочку прилегла с книгой Гальдоса в руках, листая страницы в поисках мадридских топонимов, названий тех мест, что могут оказаться поблизости от пансиона, и уже через минуту уснула, провалившись в глубокий сон, как случалось с ней в детстве, в те зимние утра, когда она, приболев, оставалась дома и мать — потому что она была единственной дочкой и поздним, нежданным ребенком — приносила ей завтрак в постель после того, как все мужчины уже разойдутся, и их дом окутывала мирная тишина, а на улице падал снег, и от ветра подрагивали стекла в окне.
