Быть может, прямо сегодня враг вошел в Мадрид и паспорт уже ни на что не годен. На полу комнаты гостиницы, рядом с кроватью Игнасио Абель, уходя, оставил растрепанную газету, которую горничная выкинет в пакет с мусором, даже не взглянув. INSURGENTS ADVANCE ON MADRID[4] — эта новость помечена датой трехдневной давности. INCENDIARY BOMBS ON A BATTERED CITY[5]. По радио, стоящему на комоде, он, страдая бессонницей, поздней ночью послушал выпуск новостей — резкий, немного в нос, голос читал слишком быстро, так что разобрать удалось только слово «Мадрид». В промежутках между музыкальными вставками рекламных объявлений и экстатическим завыванием звука настройки слово это звучало названием какого-то далекого экзотического города, освещенного отблесками взрывов бомб. Вполне возможно, что сейчас его дом уже превратился в груду камней, а страна, которая выдала ему паспорт и от которой он юридически зависит, перестала существовать. Но, по крайней мере, слова «Испания», «война» и «Мадрид» не были на первых страницах только что разложенных газет, которые он краем глаза заметил в киоске на вокзале. Он смотрит на стрелки, на указатели; слышит, проходя мимо, пулеметные очереди заурядных разговоров, которые представляются ему прозрачными и будто относящимися к нему или что-то предсказывающими; одно за другим он рассматривает лица всех женщин, не потому, что надеется вдруг узнать в толпе Джудит Белый, а просто потому, что не может не искать ее. Несмотря на спешку, на боязнь опоздать на поезд, он успевает оценить архитектурные формы, размеры, устремленный вверх импульс металлических столбов, ритм арок. Беспримесное, острое. Зрелый свет дня по диагонали пересекает витражи сводов, прочерчивая над головами толпы узкие параллельные, с мелькающей в них пылью лучи. Он хочет что-то спросить у парня в темно-синей униформе и красной фуражке, но голос его теряется в сутолоке, а жест остается незамеченным. Поток людей устремляется в сторону коридора, отмеченного огромной вывеской и стрелкой: DEPARTING TRAINS[6].
Сколько времени он уже не слышал, чтобы кто-то произносил его имя. Если никто тебя не узнаёт и никто не называет, мало-помалу перестаешь существовать. Он обернулся, зная, что не может такого быть, чтобы кто-то его позвал, но еще в течение нескольких секунд некий рефлекторный импульс подтверждал то, что отрицал его разум. Голоса прошлого, те, что преследуют его в этом бегстве, объединяются в гул не меньшей силы, чем раздающийся под стеклянно-металлическими сводами Пенсильванского вокзала. Удаленность в пространстве и во времени — вот его акустическая камера. Он просто уснул после обеда в одно июльское воскресенье в доме в горах Сьерры, и голоса детей зовут его из сада, откуда в его сон вплетается скрип ржавых качелей. Ему говорят, что уже поздно, что очень скоро подойдет поезд на Мадрид. Он поднимает телефонную трубку в середине длинного коридора в своей квартире, и голос, с иностранным акцентом произносящий его имя, оказывается голосом Джудит Белый. Он с облегчением входит под тень навеса кафе рядом с кинотеатром «Европа» на улице Браво Мурильо и делает вид, будто не слышит у себя за спиной окликающий его голос, голос профессора Россмана, его бывшего преподавателя в веймарском Баухаусе. Никаких причин избегать Россмана у него нет, но все же он предпочитает не заметить его; он еще не знает, что это сентябрьское утро — последний раз, когда он видит старика живым; последний раз, когда профессор Россман назовет его по имени на мадридской улице. Голос теряется во взрыве военных гимнов, исполняемых хором под топорный аккомпанемент барабанов и рожков, который несется из открытых дверей кинотеатра вместе с волной сумрачной прохлады и запахом дезинфицирующего средства. Но вот голос звучит еще раз, вновь повторяя его имя, и ладонь профессора Россмана опускается на его плечо: «Дорогой мой профессор Абель! Какой сюрприз встретить вас здесь! А я-то думал, вы уже в Америке».
